Да, мы знали, что пришли сюда с войной, а кто желал заострить проблему, мог бы сказать: война пришла с нами, — но ведь война давно кончилась, она уже пять месяцев как кончилась, почти полгода тому назад, пол трудового года, и трава прошедшего лета успела пожухнуть, так зачем же вновь объявлять нам ту старую войну?
Мы вдосталь нанюхались пороха, теперь нас воротило от пулеметов; нам заплатили сполна, теперь в наших карманах пусто; никто не вкалывал усерднее нас, так зачем этот крик и гам и, простите, зачем вся эта таинственность, ведь, право слово, нам могли бы сказать, по какой причине и какого вообще черта свалились они нам на голову в такую рань.
Но подобные соображения всегда зависят от взглядов; польские солдаты придерживались, видимо, иных взглядов, чем мы; они разделили нас на семь равных частей, что им вполне удалось, ибо дизентерия, и мины, и всякие прочие напасти довели наше число до двухсот восьмидесяти.
Обеденный час стал часом прощанья с Пулавами, прощаньем на марше с маленьким лагерем, прощаньем на марше также с большим лагерем, прощаньем с вокзалом, где я увидел знакомого железнодорожника, прощаньем с рельсами, которые я укладывал и у которых стал свидетелем торопливых похорон. Прощаньем из вагона, что катил на северо-запад.
Порой я думаю, не съездить ли в те места еще раз, понимаю, что думать об этом — чистая сентиментальность, но понимаю также, почему меня тянет в места, где я не сказать чтоб был счастлив.
Все дело в том, что я уехал оттуда, не проявив должного интереса к уголку земли, где кое-что узнал о жизни — чуть больше, во всяком случае, чем за все предыдущие восемнадцать лет.
Тем не менее я не раз и не два подумаю, прежде чем отправлюсь в это путешествие, ибо на примере других начинаний подобного рода знаю, сколь мало из всего этого толку. Неловкость — вот чаще всего и весь результат, а для этого мне незачем пускаться в столь дальний путь.
Сорок человек в вагоне, в котором посредине сооружены нары, — да здесь же вроде и места много; если бы чуть больше знать о цели нашего путешествия и о намерениях относительно нас самих, то у нас, глядишь, и настроение бы поднялось.
Не помню, какое было у нас настроение; я не забыл, нет, я просто не заметил. Не помню, сколько времени мы пробыли в пути, как часто останавливались и что нам давали есть. Одно помню твердо: я чего-то ждал, а ощущение было такое, как если в темноте ступаешь по неведомой тропе. Я ждал расселин и корней, я ждал, что куда-то грохнусь или на что-то наткнусь; видимо, причиной тому было отношение к нам польских солдат; не доставало только наручников, тогда мы точно были бы эшелоном преступников.
Я хорошо помню, что разговорился с банкиром, которого здесь звали Ротшильдом, но легче мне от этого разговора не стало. Если направление не изменится, сказал он, тогда, возможно, мы едем в Варшаву.
— А ты знаешь Варшаву?
— И даже в самых разных обличьях, здравой и невредимой и разбитой. Но разбита она не как упавшие часы, а изуродована она, как часы, по которым прошел каток.
— Ты там воевал?
— Слава богу, нет. А то мне и вовсе худо было бы в нашем поезде.
— Но кое-кто из наших наверняка там был, — заметил я. — Куда-то ведь они потом подевались, а где-то ведь и мы все побывали.
— Верно, друг мой, если у тебя двести восемьдесят солдат, так будь уверен, что в каждой точке военной карты хоть один да побывал.
— Исключая, может, море, — вставил я.
— Но тоже весьма относительно, — ответил он. — Среди нас есть баварец-подводник, в Нарвике и Тобруке побывали многие, и прибыли они туда на военных судах. Если нам во все пункты съездить, как сейчас мы едем в Варшаву, так мой банк меня не дождется.
— Ты думаешь, они везут нас в Варшаву на работы?
— Да уж вряд ли на экскурсию, друг мой. Но, сделай одолжение, представь себе на минуту, что мы едем на экскурсию и каждый может еще раз спокойно глянуть на то, что он самолично разрушил; это, боюсь, вызовет горячий спор, этакий спор наоборот. Прежде каждый кричал, что это он сбил бомбардировщик или снайпера с крыши, а нынче все друг другу станут уступать первенство.
— Ну а ты, — спросил я, — ты станешь похваляться подвигами?
— Глупо, друг мой, не надо ни в кого пальцем тыкать. Будем говорить как можно более отвлеченно. Помечтаем о grand tour[33] по местам нашей gloire[34]. Варшаву мы уже осмотрели, куда теперь? Направо, налево, вверх или вниз — наш путь пройдет по всему свету.