Можно ли назвать этот аргумент решающим? Сильно в этом сомневаемся, поскольку не уверены в том, что он вообще имеет какую-либо силу. И действительно, буквально сразу же можно привести целый ряд довольно веских возражений. Прежде всего, если какой-либо художник-вазописец работал в 470-х гг., то из чего вытекает, что он не мог работать еще и в 480-х? Допустим, что от этого времени ваз его работы не дошло, но это ни о чем не говорит, поскольку аргументация ex silentio никогда не считалась достаточно доказательной. Далее, два черепка сами по себе вряд ли могут стать основой для ответственных выводов. Мы уже упоминали, что нижний слой комплекса острака с Керамика включает в себя вкрапления от нескольких разных остракофорий. Могли случайно попасть в него, например, «бюллетени», использовавшиеся при остракизме Фемистокла, который действительно имел место в 470-х гг. до н. э. Почему не отнести данные краснофигурные остраконы именно к этому остракизму? Мегакл в 480 г. был наряду с другими жертвами ранних остракофорий досрочно возвращен в Афины, и, следовательно, на момент изгнания Фемистокла его имя вполне могло вновь появиться на острака[133].
Но самое главное даже не в этом. Судя по безоговорочной уверенности, с которой иные авторы заявляют о необходимости передатировки острака с Керамика, можно подумать, что хронология аттической вазописи краснофигурного стиля — нечто абсолютно несомненное. На самом же деле, однако, это отнюдь не так. Достаточно упомянуть о недавно имевшей место попытке
Э. Фрэнсиса и М. Викерса в корне пересмотреть общепринятую хронологическую схему эволюции стилей афинской расписной керамики и предложить на ее место новую, альтернативную[134]. Согласно построениям Фрэнсиса — Викерса, общепринятые даты в этой сфере следует сместить в сторону более поздних на весьма существенные отрезки. Так, ту керамику, которую традиционно датировали второй четвертью VI в. до н. э., предлагается относить к началу V в., ту, которую датировали первой четвертью V в. — к периоду около 465 г. и т. п. Возникновение краснофигурного стиля по этой гипотезе имело место не в 520-х гг. до н. э., а примерно в 480 г.
Сразу настоятельно подчеркнем, что мы ни в коей мере не являемся сторонниками вышеупомянутой «новой хронологии», более того, считаем попытки такого рода мягким вариантом фоменковщины. Схема Фрэнсиса — Викерса подверглась в антиковедении жесткой и вполне аргументированной критике[135]. Дело, однако, в другом. Даже критикуя их построения, оппоненты отмечали, что их появление имело свою объективную причину, а именно неясности и противоречия, существующие в традиционной хронологической схеме. Коль скоро возможны такого рода гипотезы (а ведь в их пользу авторами приводятся многочисленные доводы, и некоторые из этих доводов заставляют задуматься), коль скоро, повторим, возможны — пусть чисто теоретически — расхождения в датировках на 50 и более лет, о какой точности в 10 лет можно говорить?![136]
Остальные доводы, приводимые сторонниками датировки острака с Керамика 470-ми гг. до н. э., представляются еще менее убедительными. Большинство их связано с появлением на этих острака имен тех или иных афинских граждан или другой информации. Так, отмечалось, что в рассматриваемой группе памятников весьма велика доля экземпляров, направленных против Фемистокла; нередко встречается на них и имя Кимона. Отсюда вытекает примерно следующий ход мыслей: Фемистокл был изгнан остракизмом отнюдь не в 480-х, а в 470-х гг. до н. э.; следовательно, к этому времени должны относиться и его остраконы. Кимон же в 480-х гг. был еще попросту слишком молод, чтобы выступать в качестве «кандидата» на изгнание остракизмом. Никак не можем согласиться ни с тем, ни с другим. Фемистокл уже до вторжения Ксеркса был одним из активнейших участников внутриполитической борьбы в Афинах. Остракизмом в этот период он действительно не изгонялся, но, подвергая его угрозе своих противников, постоянно подвергался той же угрозе и сам. Об этом нам и раньше приходилось писать[137], и в рамках данной работы придется еще подробно останавливаться (гл. IV, п. 2). Несколько сложнее проблема Кимона, который в 480-х гг. действительно был еще молодым человеком, не достигшим тридцатилетия. Но Кимон, выходец из знатнейшего рода Филаидов, сын марафонского победителя Мильтиада, занимал в афинском полисе особое положение. После бесславной смерти отца и перипетий, связанных с уплатой оставшегося после него огромного штрафа, Кимон, несмотря на свою молодость, был, судя по всему, прекрасно известен согражданам, более того, по словам Плутарха (Cim. 4), «пользовался в городе дурной славой». В складывании этой негативной репутации сыграли роль несколько обстоятельств. В частности, на Кимона переносилась неприязнь, которую многие афиняне испытывали к Мильтиаду, по их мнению, чрезмерно «вознесшемуся» и которая усугублялась твердой уверенностью греков рассматриваемой эпохи в ответственности потомков за деяния предков[138]. Не следует сбрасывать со счетов и распространявшиеся по городу сплетни о незаконном сожительстве Кимона с родной сестрой Эльпиникой (как мы увидим чуть ниже, факт этих сплетен зафиксирован не только письменными источниками, но и надписью на одном остраконе). Таким образом, Кимон уже в 480-е гг. до н. э. вполне мог подвергаться опасности остракизма. Конечно, опасность эта вряд ли была реальной, и он, конечно, не был в числе главных «кандидатов» на изгнание, таких, как Аристид или Ксантипп, но нет ничего удивительного в том, что несколько десятков или даже сотен афинских граждан предпочитали писать на черепках именно его имя. Во всяком случае, опровергнуть это вряд ли возможно.
134
Фрэнсис и Викерс развивали свою точку зрения в ряде работ, из которых, в частности, см.:
135
136
О значительных трудностях, появляющихся при попытке дать точную датировку произведений расписной керамики, см. также:
138
Об этой концепции родовой ответственности см.: