Таким образом, остракизм как институт афинской демократии сам по себе мало интересует Бренне. Этот исследователь, как сразу становится ясным для читателя, принадлежит к тому направлению в антиковедении, которое выдвигает во главу угла изучение не институтов, а факторов неинституционального характера — политических групп, элит и т. п. (подробнее см. выше, во введении к нашей работе). Соответственно, он лишь мимоходом касается во вводной главе основных аспектов истории остракизма, сообщая необходимый минимум сведений об этой процедуре (время учреждения, способ проведения и т. п.) и не более того.
Вторая глава книги[295] целиком посвящена хронологическим проблемам, связанным с острака. Как мы отмечали выше (п. 2 источниковедческого раздела), датировка этих памятников в силу ряда их особенностей зачастую порождает значительные сложности. В наибольшей мере сказанное относится к самому крупному комплексу острака, открытому немецкими археологами на Керамике. Напомним, что существуют две основные даты, предлагавшиеся для этой находки: 480-е гг. до н. э. (а конкретно — 486 г., когда остракизмом был изгнан Мегакл из рода Алкмеонидов, поскольку около половины острака этой группы несут именно его имя) и 470-е гг. до н. э. (в таком случае ее относят к крайне проблематичному второму остракизму Мегакла, о котором сообщает, к тому же в крайне тенденциозном контексте, лишь один автор — Лисий). Ш. Бренне в рассматриваемой здесь монографии, как и ранее[296], придерживается последней точки зрения.
Повторим еще раз: в случае с острака с Керамика обычные критерии датировки, к которым традиционно обращаются, работая с памятниками подобного рода (особенности палеографии, археологический контекст и т. п.), в большинстве своем неприменимы, поскольку речь идет о слишком незначительной разнице во времени: между 480-ми и 470-ми гг. лежит всего лишь десятилетие. Палеография за это время не могла сколько-нибудь существенно измениться, а археологический контекст способен стать определяющим фактором лишь тогда, когда стратиграфия раскапывавшегося участка предельно ясна и непротиворечива; на Керамике же ситуация значительно сложнее. Во всяком случае, точки над i расставлять еще рановато, и безоговорочная уверенность Бренне в своей правоте выглядит не вполне понятной. Далее, кратко остановившись на проблемах датировки острака с афинской Агоры — второго, наряду с Керамиком, места крупномасштабных находок этих памятников, — автор делит все известные на сегодняшний день острака с хронологической точки зрения на четыре фазы: первая — 480-е гг. до н. э. (ранние находки с Агоры), вторая — 471 г. до н. э. (с такой явно чрезмерной точностью датирует Бренне нижний слой комплекса острака на Керамике), третья — с 460-х по 430-е гг. до н. э., четвертая — черепки, дошедшие от последней остракофории, имевшей место в середине 410-х гг. до н. э. (материал последних двух фаз встречается и на Агоре, и на Керамике).
В третьей главе монографии Бренне[297] речь идет о проблемах ономастики. Подробно до многословности, порой воспаряя в метафизические сферы, автор излагает вещи, в общем-то, достаточно очевидные. Наверное, ни в одном из обществ, существовавших в истории человечества, имена не давались абсолютно произвольно. Сознавалось это или оставалось на уровне бессознательного, но в данной области всегда проявлялись определенные закономерности, которые обусловливались общим характером социума. Говоря о классических Афинах, к закономерностям такого рода следует причислить: обычай давать детям имена предков или родственников (чаще всего — деда, реже — отца, дяди либо лица иной степени родства), а также отражать в семейном ономастиконе матримониальные и ксенические связи[298]; проявление на уровне ономастики идеологических элементов (прежде всего речь идет об аристократической идеологии и системе ценностей); формирование комплексов имен, употребительных в рамках той или иной семьи (так, встречая имя Мегакл, можно быть полностью уверенным в том, что его носитель являлся по мужской или женской линии выходцем из рода Алкмеонидов[299]) и т. п. Отмеченные закономерности, безусловно, облегчают работу по идентификации социальной, а зачастую и родовой принадлежности афинян, упоминаемых на острака.
В небольшой по размеру четвертой главе[300], связанной по тематике с предыдущей, автор говорит о влиянии клисфеновских реформ на афинскую ономастику. Как известно, при Клисфене был введен новый элемент официального гражданского имени — демотик, обозначение принадлежности к дему. Однако и патронимик, вопреки утверждению Аристотеля (Ath. pol. 21.4), не был отменен; он лишь стал факультативным, употребительным скорее в частной, а не политической сфере. В конечном счете, к середине V в. до н. э. в Афинах эмпирически утвердилась схема гражданского имени «личное имя + патронимик + демотик»[301]. Интересно проследить, как отражались изменения состава имени в надписях на острака. Если взять те из этих памятников, которые относятся к первой половине V в. до н. э. (а таковых абсолютное большинство, и только они позволяют делать какие-то наблюдения статистического характера), то оказывается, что в массе своей афиняне по-прежнему чаще употребляли при личном имени патронимик, нежели демотик. Больше всего надписей с демотиком на острака, направленных против «нового политика» Фемистокла, но даже и в его группе процент «бюллетеней» с патронимиком все-таки выше. Ш. Бренне полагает, что патронимик чаще стоит при именах тех политических деятелей, которые были хорошо известны согражданам и особенно тех, которые происходили из городских демов, а выходцы из демов сельских, напротив, обычно упоминаются вкупе с демотиком. Впрочем, есть и иная (более нам импонирующая) точка зрения: словоупотребление на острака больше говорит не о тех людях, чьи имена на них стоят, а о тех, кто их надписывал[302]. Иными словами, аристократы, особенно городские, по старой привычке называли своих сограждан «по имени-отчеству», а рядовым гражданам, выходцам из сельских демов, было легче перейти на новую систему именования.
299
Отметим, кстати, что это древнее аристократическое имя, возможно, восходит еще к праиндоевропейской эпохе. Во всяком случае, словосочетание μέγα κλέος, от которого оно происходит, имеет параллель в санскритских памятниках. См.:
301
См. об этом процессе: