В мае 1828 г. Квитка досрочно уходит в отставку с поста уездного предводителя дворянства, что некоторые его биографы связывали с интенсивным обращением к драматургии. В 1828–1830 гг. он отправляет в Московский цензурный комитет несколько комедий: «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе», «Дворянские выборы», «Турецкая шаль, или Так водится», «Дворянские выборы, часть вторая, или Выбор исправника», «Шельменко – волостной писарь», «Ясновидящая». Исследователи с полным основанием усматривали связь между проблематикой этих пьес и «Письмами», появившимися десятилетием ранее: «Каждая из них содержала как бы часть ответа на вопрос Фалалея Повинухина: „Хорошо ли мы живем? И так ли в нашем звании жить должно?“»[43].
Позднее драматургическая струя в его творчестве ослабевает. Хотя в 1830-е и в начале 1840-х гг. были созданы самые популярные его комедии «Шельменко-денщик» и «Сватанье на Гончаровке», главным его делом в литературе становится проза. Обращение к прозе свидетельствовало о том, что живший в Харькове Квитка чутко улавливал запросы русского литературного процесса. Еще Бестужев в первом из своих обзоров «Взгляд на старую и новую словесность в России» сетовал, что «у нас такое множество стихотворцев (не говорю, поэтов) и почти вовсе нет прозаиков»[44]. Буквально то же писал М. Ф. Орлов Вяземскому: «Займись прозою, вот чего не достает у нас. Стихов уже довольно»[45]. А десятилетием позднее, т. е. как раз тогда, когда Квитка четко определился как прозаик, Бестужев выразил свою прежнюю идею еще более решительно и страстно: «Стихотворцы, правда, не переставали стрекотать во всех углах, но стихов никто не стал слушать, когда все стали их писать. Наконец рассеянный ропот слился в общий крик: „Прозы, прозы! Воды, простой воды!“»[46]. Но Квитка не просто обратился к прозе, он нашел тот жанр, в котором наиболее преуспел и в котором были написаны произведения, сыгравшие определяющую роль в его литературной репутации, – малороссийская повесть. Первой из них стала повесть «Ганнуся».
Предположительно она была написана в 1831 г. и в начале 1832-го опубликована в журнале «Телескоп» под названим «Харьковская Ганнуся» и с таким редакционным уведомлением: «Я получил от одного почтенного русского писателя, живущего в Малороссии, две повести с лестным для меня правом пересказать их по-своему. Я никак сим не воспользовался бы, если б пределы журнала позволили поместить их в том виде, как они мне доставлены; но я должен был их сократить слишком втрое. Следовательно, автора должно благодарить за изобретение и расположение, а за рассказ ответственность падает на меня. Погодин»[47].
В письмах Квитки к Погодину «Ганнуся» упоминается несколько раз. 10 июня 1831 г. он пишет: «Пленяясь рассказом Вашим, решился препроводить к Вам: 1-е. Канву для повести, написанную мною кое-как из рассказа, переданного мне почти за истину. Если содержание ее не слишком щекотит разборчивость, то повесть из нее, пером Вашим обработанная и переделанная, будет очень занимательна»[48]. Думается, что слова «пленяясь рассказом Вашим» не были просто данью вежливости. Уже опубликованные к тому времени и, без сомнения, известные Квитке повести Погодина должны были импонировать ему уже тем, что в сочувственных тонах воссоздавали картины народного быта и сатирически изображали нравы купечества и провинциального дворянства.
2 июля 1832 г., уже увидев результат погодинской «обработки» и «переделки», Квитка принимает его «с большою благодарностью». «За „Ганнусю“ – пишет он, – точно виноват: спешил или рассеян был, что, и предполагая говорить, как-то пропустил. Премного за нее благодарен. Я рублю всегда с плеча, что идет в голову. До обработки дела нет и потому еще, что сил недостанет. Конечно, она не могла явиться в данном мною ей виде, и Вы чувствительно обязали пристричь, где надобно, пообрезав лишние складки, все, одним словом, причепурив (как у нас говорят) ее, так что она пошла в свет за добрыми людьми. Нет. Напрасно Вы полагаете, что я без внимания ее оставил, много и премного благодарен»[49].
43
45
Русские повести XIX века 20-х – 30-х годов. – Т. 1. – М.; Л.: Гослитиздат, 1950. – C. 5.