В дверь постучали. Думный дьяк поднял голову от бумаги.
– Псковский торговый гость Федор Омельянов просится для очной беседы с тобой, Алмаз Иваныч, – сказал подьячий в дверях.
– Что ему?
– Алмаз Иванович, я к тебе, осударь! – сказал за спиной подьячего Федор.
– Недосуг мне ныне…
– Сам ведаю – недосуг, да скорое дело, – настаивал Федор.
– Ну, чего? – нетерпеливо спросил Алмаз.
– Алмаз Иванович, только в Москву я приехал, слышу – Собор. Я позывной грамоты получить на Собор к тебе приволокся.
– Коли бы надо было, Федор, и ты получил бы, – ответил Алмаз Иванов. – Пошто тебе на Собор?
– Как пошто?! Кровное дело мое. Сколь моих животов от мятежников разорено!
– Так что же, Собор для челобитья об разорении, что ли?! Не место Земский собор об своих животишках плакать. Дела державы решатися будут, – внушительно пояснил думный дьяк, словно Емельянов не понимал и сам, для чего собирается Земский собор.
– Помилуй, Алмаз Иванович, – взмолился Федор, – ведь всякому ведомо – дело тут всей земли. Ну а я-то что же – пустая балбешка, что ли! Государь будет, всей земли большие люди…
– Перед царские очи влезть хочешь? – с насмешкой спросил Алмаз. – Без тебя будет много такого народу, что на Собор прилезут не ради царского дела, а краснобайством покрасоватись да государевы очи трудить.
– Да что ты, Алмаз Иванович, за что меня так-то страмишь? Я ли о государевом деле не пекся! – с обидой воскликнул Федор. – Ты сам натолкнул на хлеб надорожь подымать.
– Ты «пекся»! – обрушился думный дьяк. – Ты «пекся», «пекся»! Ты славно все сделал, как я указал, как государь повелел. Одно только худо: для всей земли делая, ты себя и мошну свою не забыл – пуще всего об своей бездельной корысти ты помнил, об разоренье людей заботился, тать и грабитель! Города испустошил, отнял хлеб у вдов и сирот, до крови довел и до смуты. Псковитяне ли винны? Ты винен! Гаврилку-хлебника да Томилку Слепого на плаху, а тебя-то куды же?! Куды?!
– Алмаз Иванович!.. – умоляюще сказал Федор, но дьяк перебил:
– В соляном воровстве у расспроса ты слался тогда на подьячишку Шемшакова, а после кнутов опять не отстал с ним знаться. «Я, мол, свят – я об деле державы пекусь, а Филипка к корысти склоняет». А ты что ж – младеня?! Корабли мореходны, вишь, грезишь под стягом державы Российской? Умножение славы русской?! Корыстник алтынный! Не такими держава славна станет! Государево дело тебе доверили, а ты из корысти напакостил эку гору, что вывезть на свалку во сто крат дороже!.. Всем державам на срам и бесчестие выставил нас да еще и теперь тщишься в Соборе дела решати!.. Уйди, говорю, с тобой недосуг… Уходи, бога ради!..
Алмаз Иванов, облокотясь о стол, прикрыл глаза левой ладонью, как козырьком, и, обмакнув перо, что-то быстро и сосредоточенно стал строчить по бумаге.
Емельянов задом ступил за дверь и, обливаясь потом, вышел вон из приказа.
Думный дьяк в раздраженье не сразу мог возвратиться к работе…
Патриарх Иосиф прислал к Алмазу андроньевского архимандрита Сильвестра.
– Святейший отец патриарх всея Русской земли Иосиф просил тебя для него списати список со сказок и всяких дел, что к Собору готовишь, – сказал Сильвестр. – Мыслит святейший, что едино лишь церковь божия господней десницей мятеж уймет.
Алмаз Иванов посадил двух подьячих списывать для патриарха дела, но сам знал хорошо, что и в «церкви святой» не все-то спокойно: среди других была у него сказка рыночного старшины, что псковский выборный черного духовенства, старец Пахомий, «приехав в Москву с челобитьем псковских людей, на торгу в Москве говорил нелепо, будто по всей Руси по монастырям трудники скоро встанут и что-де монахам рабами владеть – то дело антихристово. И псковские-де заводчики за то встали, чтобы ни дворянам, ни обителям крестьянами и деревеньками не владеть, а всем жить по воле…»
Посланный с указом о Соборе стрелецкий пятидесятник, когда отдавал ему Алмаз бумаги, бесстыже сказал:
– И у нас на Москве гость Шорин того же добьется своим воровством…
– Тебя бы в Земский приказ к расспросу поставить за экие речи! – ответил строго Алмаз. Но сам он знал, что пятидесятник прав я в Москве неспокойно… Да по всем городам неспокойно, – вот они, вот листы, и листы, и столбцы:
«В Перьяславле Рязанском посадский мужик Прокофей Гуня схвачен, собирался ударить сполох да, ходя по дворам, чел грамоту Псковския Земской избы о заводе мятежу по всем городам против бояр и, окольничих…»
«В Калуге расстрига поп Федорка с сыном Егорием на торгу грамоту чли, чтобы всем городом за Псковом в мятеж идти…»
Алмаз Иванов пытался расспрашивать средних посадских – молчат, а смотрят что волки, только сказать не смеют.
«Нет, надо кончать с этой язвой, – заключил про себя думный дьяк. – Не кыргизска орда Российское государство!.. Боярин Борис Иваныч прав: так ли, эдак ли – надо кончать».
Завершив работу рассылкой позывных грамот к Собору, закончив выписки и подборку всех дел, Алмаз Иванов с подьячим повез бумаги на дом к Морозову.
– Долго, долго, Алмаз Иванович! – встретил его боярин. – Ныне еще забота: чтоб не сумнились бояре и дворяне на Земском соборе, – сказал он, – мы нынче под пытку поставим псковского вора, звонаря Истомку. Указал государь боярам, окольничим и думным людям безотказно быть там – пыточны речи слушать. Запорист вор и предерзок. Послушают – приговорят боярину Хованскому не бавиться[195] боле с ворами… Давай свои записи, едем-ка вместе…
И вместо того чтобы ехать домой, Алмаз Иванов отправился в Земский приказ.
2
Как, бывало, в праздничный день у дворца, так в этот вечер перед крыльцом Земского приказа столпилось боярских коней со стремянными холопьями. Общее тревожное настроение в Москве заставило каждого, глядя на ночь, брать с собою в охрану двоих и троих и более вооруженных людей. Все это скопище вместе со стрельцами, стоявшими в охране, выглядело как войско, собранное к походу, но, несмотря на обилие людей, не было того пестрого шума, какой обычно родится в большой толпе. Собравшиеся стояли кучками, переговариваясь вполголоса, или сидели, лениво развалясь на земле и в молчании расплевывая подсолнечную либо тыквенную шелуху да вишневые косточки.
Несмотря на июльский зной, зарешеченные железом окна приказа были плотно затворены, и ни один звук, произнесенный там, не доносился до окружавшей зловещее здание толпы, хотя все знали, конечно, какие дела творятся за этой кирпичной стеной.
В глубокие сумерки въехали Морозов с Алмазом Ивановым на Красную площадь и подскакали к каменному зданию Земского приказа. Сошли с коней. Лениво поднялись с мест развалившиеся слуги других бояр и дворян, давая им проход на крыльцо. Стрельцы пропустили их, брякнув в сенях бердышами. Из распахнувшейся двери ударила в лицо потная духота с запахом топленого сала и дегтя. Просторная пыточная палата была набита людьми. При входе Морозова и думного дьяка все зашептались, оглядываясь на дверь. Борис Иванович знаком показал, что останется тут, где стоит, не желая проталкиваться вперед и прерывать столь важное дело. С задней скамьи, уступая место, угодливо вскочили дворяне, вытесненные с передних мест необычно тесно усевшейся знатью. Морозов с величественной досадой отмахнулся от их услуг. Юркий подьячишка, вынырнув сзади, ухитрился подставить все же коротенькую скамейку обоим – Морозову и думному дьяку… Брезгливо обмахнув ее полой ферязи, Морозов сел. Алмаз Иванов остался стоять у двери.