Мэсон поднялся, он судорожно хлопал глазами, лицо побагровело, синие жилы на лбу угрожающе вздулись.
— Полагаю, мистер Парсел, — голос его дрогнул от гнева, — что речь идет о законной самозащите.
— Я лично придерживаюсь иного мнения, — спокойно возразил Парсел.
— Не будем переливать из пустого в порожнее. Хорошо! Все мы здесь виновны в том, что подняли на корабле мятеж или были соучастниками такового. А выступая с оружием в руках против вооруженных сил короля, мы совершим еще одно преступление, именуемое восстанием. И если, на наше несчастье, мы убьем кого-нибудь из моряков, которых пошлют против нас то убийство это будет расценено как преднамеренное.
— Мистер Парсел! — крикнул Мэсон с такой яростью, что Парселу показалось, будто он его сейчас ударит. — Никогда в жизни, мистер Парсел… Я не могу позволить… Это уж чересчур… Да как вы смеете так хладнокровно?..
Язык не повиновался ему, губы тряслись, тщетно он силился довести фразу до конца, начинал новую и опять не договаривал. Потеря речи удвоила его гнев; он сжал кулаки, видимо решив отказаться от дальнейших споров, и, неподвижно глядя в угол, добавил почти беззвучно:
— Больше нам разговаривать не о чем.
— Он встал, круто повернулся, подошел к двери, открыл ее, шагнул, как заводная кукла, и исчез во мраке. Налетевший ветер хлопнул незакрытой дверью раз, другой, и только тогда Парсел сообразил, что надо заложить засов.
В раздумье он снова уселся за стол. В ярости Мэсона ему почудилось что — то граничащее с безумием.
— Эатуа! — воскликнула Ивоа. — Как он кричал! Как кричал!
Она сидела на кровати, поджав ноги и накинув на плечи одеяло.
— Он попросил меня об одной услуге, а я ему отказал. Ивоа заключила из этих слов, что ее муж не склонен пускаться в дальнейшие объяснения. Ее грызло любопытство, но хороший таитянский тон запрещает женщине задавать вопросы, особенно своему танэ.
— Маамаа, — проговорила она, покачав головой. — Скажи, Адамо, — лукаво добавила она, — почему перитани так часто бывают маамаа?
— Не знаю. — улыбнулся Парсел. — Уж не потому ли, что у них слишком много табу?
— Ой, нет, — возразила Ивоа. — Вовсе не потому. У Скелета нет никаких табу, а он самый первый маамаа из всех… И добавила: — Не будь он маамаа, он не оскорбил бы моих братьев, не исключил бы их из раздела.
Она замолчала и отвернулась с таким видом, будто и так сказала лишнее.
— Они на него сердятся?
— Да, — ответила Ивоа, не поворачивая головы. — Сердятся на вас. Очень.
Тон, каким были произнесены эти слова, встревожил Парсела, и он спросил:
— И на меня тоже? .
— И на тебя тоже.
— Но ведь это же несправедливо! — возмутился Парсел.
Он встал с табуретки, присел рядом с Ивоа на кровать и взял ее руки в свои.
— Ты же сама видела…
— Видела, — согласилась Ивоа. — Они говорят, что ты обращаешься со своими друзьями, как с врагами.
— Неправда! — воскликнул Парсел, огорченный до глубины души.
— Они говорят, что Крысенок хотел отнять у тебя жену, а ты все-таки помешал Омаате его избить. А ведь это правда, — сказала она, неожиданно взглянув в лицо Парсела, и взгляд этот потряс его.
«И она тоже на меня сердится», — подумал Парсел. Он тяжело поднялся с кровати и зашагал взад и вперед по комнате. Одни его ненавидят, другие подозревают… Вдруг он до ужаса отчетливо почувствовал свое одиночество.
— А Меани? — спросил он, останавливаясь.
Ивоа снова отвернулась и проговорила так, словно не рас — слышала вопроса:
— Они говорят, что ты помешал Уилли убить Скелета.
— Убить! — воскликнул Парсел, закрыв ладонями уши. — Вечно убивать!
Он снова зашагал по комнате. И с горечью ощутил свое бессилие; нет, никому, даже Ивоа, он не сумеет растолковать мотивы своих поступков.
— А Меани? — повторил он, снова останавливаясь перед Ивоа.
Наступило молчание. Ивоа скрестила на груди руки и насмешливо ответила:
— Радуйся, человек! Меани любит тебя по — прежнему.
Лицо Парсела просветлело, а Ивоа обиженно протянула:
— По — моему, ты любишь — Меани больше меня.
Парсел улыбнулся, снова подсел к Ивоа на кровать.
— Не будь такой, как ваине перитани…
— А какие они?
— Ревнивые.
— Вовсе я не ревнивая, — возразила Ивоа. — Вот Итиа, бегает же она за тобой, чтобы ты с ней поиграл. А разве я мешаю?.. Разве я кричу?..
Слова Ивоа ошеломили Парсела, и он не сразу нашелся что сказать. Затем спросил:
— А что говорит Меани?
— Защищает тебя. Говорит, что ты не такой, как все, и что нельзя судить тебя как остальных людей. Он говорит, что ты моа[15].
Взглянув исподлобья на мужа, Ивоа простодушно спросила:
— Это верно? Верно, Адамо, что ты моа?
Парсел чуть было не пожал плечами, но спохватился и снова зашагал по комнате. Святости, по таитянским представлениям, нельзя добиться путем героического самоотречения. Просто она присуща человеку. Святым бывают так же, как, к примеру, косолапым, то есть от рождения. Святость — чудесное свойство, но заслуги человека в том нет. «Что ж, пусть они верят, что я моа! — подумал Парсел. — Пусть верят, если это поможет им понять мои поступки…»
— Да, — серьезным тоном сказал он, останавливаясь перед Ивоа. — Это верно, Ивоа.
— Слава Эатуа! — воскликнула Ивоа, и лицо ее засветилось таким счастьем, что Парселу стало стыдно.
«Какой же я все — таки обманщик!» — сконфуженно подумал он.
— Э, Адамо, э! — продолжала Ивоа. — До чего же я счастлива! Один раз я видела на Таити моа, но он был совсем старенький! О, какой он был старый и дряхлый! А теперь у меня есть свой моа, у меня в доме, всегда при мне! И какой же он красавец! И это мой танэ, — заключила она в порыве радости, воздевая руки к небесам.
Скинув с плеч одеяло, она соскочила с кровати, бросилась к Парселу и, обняв, стала покрывать его лицо поцелуями. Смущенно и взволнованно Парсел глядел на Ивоа. Она осыпала поцелуями его щеки, подбородок, губы, и при каждом ее порывистом движении Парсел то видел, то терял из виду великолепные голубые глаза Ивоа. До чего же она красива! Какой от нее исходит свет, тепло, благородство!..