Прорвав без особых усилий стрелковую цепь, егеря ворвались на батарею и принялись рубить ее прислугу.{951} Первым на батарее оказался 4-й эскадрон майора Абделала{952} рубить, конечно, звучит громко, так как артиллеристы укрылись под орудиями и большинство полученных ими ран носило, скорее, характер глубоких порезов и сильных ушибов от ударов. Да и судя по воспоминаниям Горбунова, егерей было не так уж много.{953}
Спасли ситуацию батальоны Владимирского пехотного полка, принявшие в свои интервалы батарею, которая оказалась «почти без урона».{954}
Полк с началом сражения занял свое место на Федюхиных высотах и до этого времени остался лишь зрителем разворачивавшегося перед ним сражения.[42] Случайно долетавшие до них гранаты рвались преимущественно в воздухе, не долетая до владимирских батальонов, и особого беспокойства не доставляли. Ниже прикрываемой полком батареи выставили цепь штуцерных, впереди цепи, преимущественно прикрываясь кустарником, развернулись пластуны. Последние произвели впечатление на солдат, когда не творили молитву, как все, перед боем, а лишь перейдя реку и омывшись чистой водой{955}.
Они же открыли сильный огонь по французским кавалеристам, заставив их отступить. Умелые и спокойные действия пластунов, спокойно встречавших кавалеристов выстрелами с земли, произвели впечатление на владимирцев.
«Во время нападения африканских конных егерей на батарею… пластуны первыми открыли по этим удальцам ружейный огонь. При этом один из пластунов (они все время находились в кустах) только что лежа выстрелил и встал, чтобы зарядить ружье, как навстречу ему скакал один отсталый всадник и готовился уже саблей снести голову. В это мгновение пластун, падая на спину, выстрелил почти в упор и убил всадника, потом медленно встал и начал вновь заряжать ружье. Замечательны их хладнокровие и находчивость; причем все это делалось не спеша, не выказывая никакой особой суетливости».{956}
Черноморцы действительно, рассыпавшись по кустарнику, не стали по пехотной методе сбиваться в кучки, а продолжали действовать поодиночке, демонстрируя особенное умение стрелка распоряжаться своими выстрелами. От сабельных ударов они умело защищались, в результате ни один не погиб от холодного оружия, хотя царапины имели многие: «набиты были пьявки».{957}
Французы сами признают, что первые потери, в том числе двоих офицеров, они понесли от стрелков, стрелявших с земли. Пластуны спешили нескольких егерей, один из которых избежал плена лишь благодаря трубачу эскадрона.{958}
Офицер африканских егерей, капитан Дангла, увлекшись атакой, доскакал почти до самых штыков одного из каре Владимирского полка и был там убит.{959} Похоже, именно его смерть была описана офицером Владимирского полка Розиным в своих воспоминаниях.
«В минуту самой жаркой схватки к нашему фронту подскакал французский офицер, крича с польским акцентом по-русски: «руби их, русских!».
Мне очень хотелось взять его живым. Я предупреждал свой фас, чтобы, не трогая седока, подбили только его лошадь. Но тут же чья-то пуля, шагах в десяти от линии фронта, повалила его на землю. После отбития атаки я подошел к этому интересующему меня и так отчетливо ругавшемуся по-русски субъекту. Он оказался смертельно раненным, однако несмотря на то, озлобленный вопросом моим, как он попал в ряды неприятеля, еще мог приподнять револьвер, намереваясь выстрелить. Сопровождавший меня солдат, угадав эту мысль, остановил его руку».{960}
Розин упоминает и другого пленного французского офицера, получившего несколько штыковых ран, которого он увидел вечером на перевязочном пункте и который, «…чувствуя приближение смерти, обратился к окружающим с просьбой передать парламентеру находившиеся при нем часы и медальон с портретом одной и той же женской личности, что ему, конечно, обещано было с полной готовностью».{961}
Трудно судить, кого на самом деле увидел Розин. Упоминаний о том, что еще кто-то из офицеров африканских егерей оказался в плену и там умер, нет. Возможно, он путает его с одним из офицеров Легкой бригады, в которой легкие драгуны были одеты в униформу синего цвета, как и егеря. Возможно, Розин просто добавляет долю неизменного военно-романтического флера в свои воспоминания, старясь, таким образом, их оживить. У него вообще в воспоминаниях встречаются совершенные несуразицы. Только упоминание о еврейском военном оркестре одного из пехотных полков 12-й дивизии, попавшем в плен и отпущенном английскими кавалеристами, чего стоит!{962}
42
Вероятно, что командовал им назначенный после гибели полковника Ковалева на Альме командиром подполковник Ракович, Новый полковой командир полковник барон Николай Иванович Дельвиг прибыл лишь вечером после сражения (Воспоминания об участии при защите г. Севастополя бывшего в то время полковым адъютантом Владимирского пехотного полка поручика, ныне отставного майора Наума Александровича Горбунова//Сборник рукописей, представленных Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу о Севастопольской обороне севастопольцами. Том I. СПб., 1872 г. С. 66.