На следующий год я с ужасом узнал, что Пондю опять попал в мой класс. К тому же партия его отца пришла к власти, и отец занял видное положение в городке. Пришел Пондю на занятия, разжиревший, в синих очках; сидит и ухмыляется. За лето он еще больше отупел. Бился я с ним и так и эдак, лишь бы хоть что-нибудь из него вытянуть — как об стенку горох! Опять выставил ему слабые оценки за полугодие. Тогда взялись за меня околийский начальник, пристав, акцизный, председатель околийского бюро, депутат и трое сыщиков. Потянулись один за другим, и каждый недвусмысленно намекает, что или Пондю должен в следующий класс перейти, или я из школы уйти. Думал я, думал: четверо детей на руках, ни дома своего, ни состояния, куда денешься среди зимы! Поставил я ему тройки и получил небольшую передышку. Чтобы не срамиться перед учениками, стал давать ему на дому бесплатные уроки, лишь бы он хоть что-нибудь бормотал, когда вызову его к доске. Так я бился с ним целых три года, пока управляла партия его отца. Бывало, Пондю еле мямлит, а я потею, тяну его изо всех сил; он скажет слово, я подскажу два и в конце концов ставлю ему тройку. Когда же сменилось правительство, я снова осмелел и опять влепил ему двойки. Но не тут-то было — как насели на меня со всех сторон: анонимные письма, сплетни!.. Чего только не говорилось про меня: что я анархист, дыновист[6], взяточник, погряз в разврате и прочее и прочее!..
Чтобы не попасть еще и в людоеды, я снова поставил ему в конце года тройки, и наш Пондю окончил гимназию, к великой радости отца и матери, к чести и славе тетки, дяди, адвоката, попечителя, околийского начальника, пристава, председателя околийского бюро, депутата и троих сыщиков, а после этого исчез из города.
Куда он делся и что делал потом, не знаю. Через несколько лет он снова появился у нас. Бегает по улицам, заходит в клубы и конторы, со всеми раскланивается, снимает шляпу, хихикает, важничает, а на меня даже и не смотрит.
— И что же он теперь делает?
— Разве не знаешь? Учительствует. Это еще полбеды, — с горечью вздохнул старый учитель, — несчастье в том, что у него учатся двое моих детей!
— Что же он преподает?
— Как — что? Историю, конечно. На моем месте. Ходил, обивал пороги, добился своего — меня уволили, а его назначили. И так как часов ему не хватает, ведет дополнительный предмет — рисование.
КАЛЦУНЕВЫ ИЗ ВЫСШЕГО ОБЩЕСТВА
У дядюшки Кочо Калцунева[7] была давнишняя мечта — купить себе рыбки и самому приготовить ее, сдобрив как следует луком и кунжутным маслом; поэтому он чуть свет отправился на базар. Обошел всех рыбаков, перерыл у них корзины, прикидывал, торговался, но, поняв, что его скромный бюджет не выдержит такой внушительной и непредвиденной статьи расхода и лопнет задолго до неведомой даты выдачи пенсии, купил пучок петрушки, два кабачка и пошел домой. Все три дочери старого пенсионера коротали время в гостиной. Цеца старательно терла ногти суконкой — делала маникюр. Пеца, лежа ничком на кушетке, читала новейший роман «Когда любовь — болезнь», а Меца время от времени украдкой бегала в погреб, где стоял горшок с повидлом, и, проглотив хорошую порцию, с невинным видом возвращалась в гостиную. Мадам Калцунева вертелась во все стороны перед большим зеркалом в передней, примеряя перелицованное старое платье.
Калцуневы слыли видными людьми в городке, они поддерживали широкие связи с местным «высшим обществом» и устраивали приемы в «большом зале», где уже лет тридцать ютились три облезлых кресла, глухонемое пианино, большое зеркало, красные драпировки с тяжелыми кистями и этажерка, уставленная деревянными мисочками из Трояна с болгарским узором неизвестной эпохи. На стене висел портрет дядюшки Кочо в бытность его холостяком — с пробором и бакенбардами, литография «Шильонский замок», заросшая паутиной, которая придавала замку еще большую мрачность, и «Взятие Плевны» — героическая картина эпохи Освобождения. Мать регулярно посещала журфиксы и собрания, а дочери ходили в клуб, принимали участие в благотворительных комитетах и вели оживленные споры о голосовых данных Хозе Могика и о свободном браке в России. Дядюшка Кочо занимал в свое время довольно высокую должность по финансовому ведомству и считался опытным бухгалтером, но «союз четырех», как он его называл, состоящий из его жены и трех дочерей, путем систематических и ловких операций основательно подорвал его бюджет, привел к катастрофическому уменьшению его собственных и семейных фондов и вынудил провести сокращение хозяйственных расходов и штатов. Итак, вот уже месяц как он довольствуется лишь десятью сигаретами в день, двумя чашечками кофе да рюмкой анисовки перед ужином и тратит лев на газету. Что же касается штатов, ему пришлось, к великому сожалению, расстаться со служанкой, вследствие чего в семье сразу же возникли непредвиденные трудности.
7