— И ты за ним, и ты сквозь землю провались, побирушка, чтоб весь ваш род сгинул! Чтоб вас чума повалила, удушье задушило, ни дна вам, ни покрышки!..
Тут Чековица открыла барабанный огонь. Решив начисто изничтожить противника, она хватала комья земли и с проклятиями яростно швыряла их за ограду. Саби Врун пригнулся и, ухмыляясь во весь рот, крикнул:
— Поправь прицел, Чолпанка, — перелет! Трахнешь Нено — погубишь первого парня на деревне. А я-то собирался сватать тебя за него!
— Пусть к тебе ведьмы сватаются, пес проклятый, пусть нечистая сила все в доме у тебя перевернет! Пусть через тебя, когда издохнешь, черная кошка перескочит, чтобы ты в упыря обратился!..
Охрипнув, с пеной на губах, она решила перейти к атаке с ближнего расстояния; сбежала со своего бугра и стала карабкаться на ограду, вопя не своим голосом:
— Чтоб вам всем лопнуть и провалиться — и тебе, и матери твоей, и отцу твоему, и детям!
— Нено-о-о! — закричал Саби. — Иди скорей сюда! Если не видел живой гориллы — гляди! Я когда-то видел на Пловдивской ярмарке, но та была не такая лохматая!
Сенегалец расхохотался, опираясь на косу. Его большой рот растянулся до ушей, а крепкие зубы белели на солнце, словно он откусил большой кусок брынзы.
СИНЕКУРА
Не знаю, как ваша деревня, а наша раскинулась по обоим берегам речки, когда-то бурной и широкой. Теперь русло ее занесло песком; летом она совсем пересыхает, и только кое-где в лесу остаются небольшие бочаги. Вдоль речки идет дорога в общинный лес. Неподалеку от деревни она раздваивается на манер штанов — одна штанина ведет к участку, где разрешена рубка, другая — в заповедный лес. У развилки стоит груша, а под грушей, в расстегнутой на груди рубахе, сидит и строгает прутик Пеню-лесник. Пеню устроился на службу недавно. До него лесником был Дели Станчо, а до Станчо — тот самый чернявый, как бишь его, забыл…
Светает. Снизу, со стороны деревни, показывается целый обоз; слышится собачий лай и охрипший голос помощника старосты. «Наши люди», — бормочет себе под нос Пеню; поднявшись с места, он здоровается с возчиками, желает им счастливого пути, и обоз сворачивает к заповедному лесу. Помощник старосты угощает Пенчо табачком, а Тинко Удалец тем временем ловко всовывает ему за пояс баклажку с ракией[1]. Обоз, как огромная гусеница, уползает в тенистую чащу заповедника. Пеню лениво потягивается, лезет за пояс и подносит баклажку к губам. Солнце выглядывает из-за скалы и, словно котенок, облизывает его усы. Снизу снова слышится скрип колес, и немного погодя прибывает новый обоз: бывший староста, его зять Дели Станчо и еще двое из оппозиции. Пеню встречает их строгим молчанием, тщательно проверяет выданные им разрешения на порубку, и они сворачивают к лесосеке. Вскоре со стороны деревни поднимается пыльное облако от идущего стада. Проходят мимо коровы, за ними — пастух, проезжает хромой Петко на осле, и снова наступает тишина. Поднявшееся над скалой солнце в упор смотрит на землю. Становится жарко. Пеню почесывает шею, скручивает новую цигарку и усиленно раздумывает, куда бы пройтись. Вчера ходил в орешник посмотреть, не созрели ли орехи, позавчера жарил кукурузу у родника в Стайковом логе. Спать ложиться рано, есть еще не хочется. Хоть бы пришла вдова Стана собирать бобы у Мандры, да дернула ее нелегкая затеять нынче стирку.
Пеню потягивается, берет сумку и ружье и медленно бредет по тенистому берегу речки. «Служба, — думает он на ходу, — дело нехитрое!» Пеню давно понял, что легче всего быть чиновником. Полчаса работы, потом весь день отдых. А можно и совсем не работать. Ходи раз в два-три дня в обход по опушке леса и собирай денежки с порубщиков. Молодцы соседские мужики — ученые стали, каждый припасает за поясом что надо! А он берет дешево, глядя по материалу. Украл на балки — давай столько-то левов, на колеса для телеги — столько-то, за дрова тоже такса известна. Жена, правда, боится, как бы лесничий не узнал и не прогнал Пеню — да разве он посмеет? Будто зря Пеню старался во время выборов! Не так-то просто уволить своего человека! Знает лесничий, кто нынче должности раздает!
А бывший староста с дружками из оппозиции пусть себе до поту ищут по голому участку деревце на дрова. Так им и надо! Разве мало нахватали они в свое время? Пускай немного помучаются, а потом он и для них частичную амнистию объявит. Дели Станчо и другие до него — они и топора в руки не брали, а дома себе понастроили. Бывало, лева не разменяют — нечем, а теперь у всех деньжата припрятаны. Пусть привезут ему два-три воза бревен — он и их пустит в заповедный лес. Но только в праздничный день, чтоб никто не видел… Говорят: у тебя и так есть дом! А сын, когда вырастет, куда денется? И кто знает, долго ли продержится теперешняя власть! Все лесники живут в собственных домах. Какое ему дело до того, что лес вырубят, что иссякнут общинные доходы! Лишь бы годика два удержаться на службе, а там хоть трава не расти!.. Да разве он один такой? До того, как партия пришла к власти, у нее только шестеро верных людей в деревне было, а теперь смотри, сколько их забралось вместе с помощником старосты в заповедный лес! Спокон веку так было. По разрешению рубят пятеро-шестеро, а в заповедном лесу — вся деревня.