— Так и так, — говорят, — дядюшка Доне, случилось такое с беднягой, вот мы и решили собрать немного деньжат, чтобы обрядить его, как положено. Дай, — говорят, — и ты, сколько пожелаешь.
Дудун поглядел, поглядел на них из-под очков, что-то пробормотал и стал листать свою тетрадку.
Листал, вертел, нашел что надо, поразмыслил и говорит:
— Дайте, — говорит, — вашу бумажку!
Дали ему подписной лист, он поправил очки, взял перо и записал целых десять левов.
— Ну и ну, — удивились друзья художника, — привелось увидеть, как из кирпича масло закапало!
И ждут, когда он им деньги отсчитает. А Дудун сунул руку в ящик, подал один лев и говорит:
— Девять левов, ребята, покойный мне задолжал за желтую краску, — говорит. — Вот тут черным по белому записано. У меня без обмана. Все равно, — говорит, — эти деньги пропащие, но я ему прощаю долг. Одним словом, ставлю крест, не буду требовать ни денег, ни процентов, ничего. А один лев даю от себя, вот и выходит десять, как записано в вашей бумажке. Пусть уж, — говорит. — От души даю. И не жаль мне этих денег. Царство ему небесное, парнишке. Хороший парень был, но не сумел толковым делом заняться. Царство ему небесное, — говорит, — и вечная память.
И трижды перекрестился.
ПРОМАШКА СТАРЕЙШИН
Дако с детства был никудышным человеком. Когда остался сиротой, понесло его в Румынию да Молдавию, долго он скитался, совсем было вестей не подавал, как вдруг однажды летом вернулся, оборванный, как цыганская сума, но в высокой овчинной пастушеской шапке. Стал он слоняться по деревне, словно чокнутый, за дело не берется и в дорогу не трогается. Взяли тогда его в оборот близкие и родственники, особенно Костадин, дядя по матери, и быстренько женили на Стане Тряпкодимовой, пусть, дескать, ковыряет отцовский тощий пустырь, да и над домом все ж труба дымиться будет. То ли притомился тогда Дако, то ли опостылело ему скитаться по чужим землям, но он не стал упираться. Сыграли наскоро свадьбу, дядя подарил ему бесхвостую корову, продали часть земли и купили вторую; с кого полоз, с кого — колесо, и стал Дако домовладельцем. Просидел он осень, просидел и зиму, но как повеяло весной, зацвели цветочки, заворошил ему чуб ветер с моря, снова потянуло его вдаль. Зимой глаз от царвулей[5] не подымал, а теперь стал по верхам глядеть, выше тополя, что во дворе хаджи Дончо растет, и вот однажды ночью вылез, как суслик, из-под одеяла так, что Стана и не почувствовала, закинул суму за плечо, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу.
Девять лет прождала его горемычная жена. Девять лет, одинокая, как кукушка, хлопотала по хозяйству и все надеялась, но даже весточки не дождалась, и последняя надежда у нее угасла. Как ни говори, живое существо, тем более, молодуха — один заглядится, другой словечко закинет, а всякая душа обману поддается. Да и какая женщина устоит перед окаянным загорцем, которого нелегкая занесла в нашу деревню! До чего отчаянный, и такой пакостник, браток, что другого такого не сыщешь. Глядишь, тут подожгли кучу веток для скота, здесь — собаку повесили, там на посиделках дело до драки дошло — всюду он заводила. И хитер, дьявол, ловчит-мудрит и никак в капкан не попадается.
Стал он увиваться ужом возле Станы и не мытьем взял, так катаньем, но, прости за выражение, сладилось у них дело. До чего же он, пройдоха из пройдох, закрутил и приворожил ее: вскинула голову бабенка, взыграла, повязала белый платочек, будто заневестилась! И язычок у ней оказался — слова поперек не скажи! А скажешь, сразу под корень срежет.
— Стана, милая, — говорит ей бабка Вида, — молва пошла по деревне худая, и староста собирается прийти к тебе потолковать. Берегись, родная, не позорь свой дом и род с этим окаянным загорцем!
Стана только головой тряхнула.
— Пусть приходит, бабушка, хоть сам поп! У меня все прибрано, подметено и постлано, только гостей не хватает. — И смеется во все горло.
На заговенье перед великим постом Стана пропала с глаз. Сидит дома, не выходит; говорят, больна, занедужила. Не прошло и месяца, как пронесся слух, что она родила мальчишку. Вся деревня остолбенела. Ну и ну! Грех какой — не к добру! Такого позора не случалось еще у нас.
Собрались все наши старейшины, пришел хаджи Дончо, Драган Чакыр, Генчо Кунин, пришел и староста. Заперлись в общине и стали мозговать, что делать.
— Так этого нельзя оставить, — начал староста. — Надо все уладить по закону. А то начнут все рожать, кто когда захочет.