Но в его произведении изобилуют монстры. Как Жид и Мориак, он испытывает потребность описывать людей-улиток, существа порочные, сомнительные, вульгарные: таков г-н Фэм, директор исправительной колонии в Круи, г-н Шаль, секретарь старого Оскара Тибо, ходящая за ним сестра милосердия. Господин Тибо — тоже монстр, он считает себя религиозным, но в действительности его религия — отвратительное сочетание эгоизма, фанатизма и тщеславия. И однако, господин Тибо в молодости был человеком чувствительным, способным любить; это доказывают письма, найденные Антуаном, но возраст, успех, деньги убили в нем благородство души, как, быть может, те же причины убили бы это благородство и в сыновьях, похожих на отца, не погибни они молодыми.
Мартен дю Гар никогда не осуждает чудовищ, которых изображает. Художник, по его мнению, — не судья. Романист — не присяжный. Скорее, он наблюдает за ними как натуралист, изучающий какие-то особенные виды. То, что Рашель абсолютно аморальна, кажется Мартен дю Гару естественным. Когда он описывает в «Старой Франции» деревню, жители которой озлоблены, лживы и жестоки, он делает это хладнокровно и без сожаления. Он знает, что почти все люди — жертвы инстинктов, которым они не могут противостоять. Одним, более ловким или более удачливым, удается прикрыть эти инстинкты маской добродетели. Другие предаются греху. Виноваты ли они? Об этом автор умалчивает. Мне кажется, что он даже не задумывается над этим. «Грех — это то, что позволяет познавать сущее и двигаться вперед». Вы возмущены, но так ли уж непорочны вы сами? Ведь нормальных людей очень мало. Безусловно, общество издает какой-то более или менее приемлемый для всех закон, но почти все люди живут по одну или по другую сторону его границы. «Как только мы остаемся одни, мы ведем себя как безумные».
Среди всех человеческих достижений наибольшее уважение у Мартен дю Гара вызывает наука. В «Жане Баруа» мирянин-ученый казался неспособным изменить правде, словно святой. Любопытно, как Мартен дю Гар, столь скептичный в вопросах религии, с такой удивительной почтительностью трактовал научные гипотезы, словно это догматы веры. В «Семье Тибо» его скептицизм распространяется (вполне законно) даже на науку. Подлинные ученые отказываются делать из науки религию. Один из персонажей «Семьи Тибо», доктор Филип, пытается в некоторых случаях устраниться, оставив наедине болезнь и природу. Однако врач и, вообще говоря, ученый из опыта знают, что они в состоянии оказывать на патологические явления свое влияние, ограниченное, но эффективное. «Рецепты» науки имеют успех. Она не всеведуща и не непогрешима, но научный метод остается единственным светлым огоньком, помогающим нам видеть немного яснее в этом бесконечном и враждебном мраке безызвестности. Такова философия Антуана Тибо.
Лирический герой Жак долгое время верил в революционный путь в политике. Он чистосердечно полагал, что можно водворить мир путем мятежа. Мартен дю Гар любит его и уважает, поэтому он даже не показывает полного поражения Жака и заставляет его умереть мужественно. Антуан — врач, он бессознательно переносит научные методы и в политику. Он ищет лекарства, но больше не верит в возможность предотвратить войну, так же как и в возможность навсегда восторжествовать над болезнью. «Люди требуют мира, — думает он, — так ли это? Они требуют его, когда он уже нарушен. Но когда войны нет, их нетерпимость, их воинственные инстинкты делают мир непрочным… Возлагать ответственность за войну на правительство и на политиков — это, конечно, разумно. Но не надо забывать, говоря об ответственности, и человеческую природу…»[657]
Если Антуан и верит в моральный прогресс человека, он считает, что нужны тысячелетия эволюционного развития, чтобы победить первобытную дикость: «И вот, сколько бы я ни бил себя в грудь, это прекрасное будущее не может утешить меня в том, что мне приходится жить среди хищников современного мира». А пока человек остается кровожадным животным. Что же сдерживает его в периоды мира, внутреннего и внешнего? Робость, страх за последствия, инстинкты общественного животного, которое не может жить без поддержки и одобрения орды?.. Да, безусловно, но Антуан хорошо чувствует, что это еще не все. Его мучит проблема совести.
«Прежде всего условимся: мораль для меня не существует. Должно, не должно, добро, зло — для меня это только слова; слова, которые я употребляю по примеру всех прочих, — понятия, удобные для разговора; но в глубине моего существа — я сто раз замечал — нет никаких реальностей, которые бы им соответствовали. И я всегда был таким… Нет, это, пожалуй, слишком. Я стал таким с тех пор, как… — перед ним промелькнул образ Рашели, — во всяком случае, уже давно». Одно мгновение он честно пытался разобраться, какие принципы управляют его повседневной жизнью, но, так ничего и не найдя, решил наконец, за неимением лучшего: «Пожалуй, некоторая искренность? — Потом поразмыслил и уточнил: — Или, вернее, некоторая прозорливость?» Мысль его была еще неясна, но пока что это открытие доставило ему удовлетворение. «Да, этого, разумеется, мало. Но когда я роюсь в себе, то одно из немногих точных данных, которые я могу найти, — это именно потребность ясно отдавать себе отчет в окружающих явлениях… Возможно, что я бессознательно сделал из нее некий моральный принцип для личного употребления… Это можно сформулировать таким образом: полная свобода при условии ясности видения… Принцип в общем довольно опасный. Но у меня это неплохо выходит. Все зависит от свойств глаз. Видеть ясно… Наблюдать самого себя тем свободным, прозорливым, объективным взором, который приобретаешь в лабораториях. Цинически следить за твоими мыслями и поступками. И в заключение — принимать себя со всеми достоинствами и недостатками… Ну и что же? А то, что я почти готов сказать: все дозволено… Все дозволено, поскольку сам себя не обманываешь, поскольку сознаешь, что именно и почему делаешь!»
Почти тотчас же он едко улыбнулся: «Но больше всего сбивает меня с толку то, что если внимательно присмотреться к моей жизни, го оказывается, что эта жизнь — пресловутая «полная свобода», для которой нет ни добра, ни зла, почти исключительно посвящена деланию того, что другие обычно называют добром. К чему же привело меня все это знаменитое раскрепощение? К тому, что я делаю не только то, что делают другие вообще, но главным образом то, что делают те, кого ходячая мораль считает лучшими…»[658]
…Главное, что имело значение для такого человека, как Антуан Тибо, — это сохранить независимый и ясный ум. Не одурачить самого себя… Не позволить себя одурачить другим.
«Чем менее ясным кажется путь человеку, тем более склонен он любой ценой выбраться из лабиринта, цепляясь за любую уже готовую теорию, лишь бы она успокаивала, указывала выход. Всякий мало-мальски убедительный ответ на те вопросы, которые мы ставим перед собой и которые не можем решить по своему разумению, кажется нам надежным выходом, в особенности если мы полагаем, что ему обеспечено одобрение большинства. Вот она, опасность! Крепись, отвергай лозунги! Не позволяй завербовать себя! Пусть лучше терзания неуверенности, чем ленивое моральное благополучие, которое предлагают доктринеры каждому, кто согласен пойти за ними! Нащупывать пути самому, в потемках, не очень весело; но это меньшее зло. Худшее — покорно идти за тусклым светильником, который твой сосед выдает за светоч. Остерегайся! Память об отце будет тебе примером! Пусть его одинокая жизнь, его беспокойная мысль, вечно ищущая мысль, будут для тебя образцом честности по отношению к самому себе, примером правдивости, внутренней силы и достоинства»[659].