— Революция сверху… спасительная прививка… Не надо ждать образования революционных солдатских Советов, а надо самим приказать образовать такие Советы, которые не ограничивали бы прав офицерства в области военного командования.
"Поймут ли меня офицеры, — думает генерал. — Они пойдут за мной, ибо под таким приказом (признать республику — Н. К.) будет стоять подпись фельдмаршала (Гинденбурга). Они хотят, чтобы ими руководили. Ими должно руководить. Они всегда были только инструментом высшей воли (орудием в руках германских империалистов — Н. К.) и они никогда не учились мыслить политически. Они покажут свой здоровый (классовый — Н. К.) инстинкт и они будут повиноваться, повинуясь в свою очередь самой своей природе".
Мы не выдумываем этих мыслей Гренера. Они взяты из записей его сотрудника, его двуногого дневника[4].
В то время, как адъютанты Гренера пишут под его диктовку приказ об образовании в армии солдатских Советов, генерал вспоминает о своем разговоре с вождем социал-демократии Эбертом, который имел место в Берлине всего только три дня тому назад. Вот где можно найти помощь. Мысль о том, что социал-демократическая партия, как будто бы принципиальная противница буржуазного государства, может войти с ним, контрреволюционным генералом, в сделку, отнюдь не кажется ему фантастической. Он даже заранее решает, что эта партия пойдет на прочный союз с офицерством старой армии, как таковым. "Ибо Эберт умен и думает о том несчастии, которое поразило отечество". Кто-то из офицеров спрашивает:
— Разве может Ставка в первый же час существования республики отказаться от всякой попытки контрвыступления в защиту монархии? Союз с Эбертом возлагает на нас известные обязательства?
Гренер отвечает:
— Нет выбора. Сегодняшний день требует жертв во имя спасения того, что еще можно спасти.
Гинденбург объявляет себя солидарным с Гренером. Вечером 9 ноября состоялся тот первый разговор Гренера с Эбертом по прямому проводу, о котором мы уже говорили. Гренер сообщил Эберту, что он с Гинденбургом остаются во главе армии.
— Как будете вы относиться к Советам рабочих и солдатских депутатов? — спрашивает Эберт.
— Командирам дано указание договариваться с Советами.
— Чего вы ждете от нас?
— Господин фельдмаршал ждет от германского правительства, что оно поддержит офицерский корпус в его борьбе за сохранение дисциплины и строгого порядка в армии.
— Еще чего?
— Офицерский корпус надеется, что правительство будет бороться с большевизмом и он предоставляет себя в распоряжение правительства для этой борьбы.
Пауза. Затем слышится из Берлина глухой голос Эберта.
— Передайте господину фельдмаршалу благодарность правительства.
Быстро идут ноябрьские дни 1918 года. Миллионы германских рабочих и крестьян в солдатских шинелях возвращаются на родину. Но они не рассасываются по фабрикам и заводам, ибо германский производственный аппарат частью разбит, частью остановился. В отдельных городах уже идут схватки революции с контрреволюцией. Правильно говорит Фолькман, что "многое должно было остаться между Эбертом и Гренером недоговоренным". Самые завзятые бандиты не любят обсуждать подробно предстоящего им мокрого дела, а эти двое сговорились убить германскую революцию. Гренер отдает секретный приказ не очищать слишком быстро оккупированных русских провинций и создавать там базу для борьбы с Советской Россией. Одновременно, по его же приказу, идет во всей возвращающейся на родину германской армии вербовка добровольцев для борьбы с большевиками за пределами Германии. О вербовке добровольцев для борьбы с германскими большевиками Гренер пока не говорит, ибо у него есть план нанести германскому большевизму удар в центре революционного движения — в Берлине. Головные отряды возвращающейся армии уже приближаются к Берлину. Этой армии посвящены, главным образом, те тайные беседы по прямому проводу, которые ведутся ежедневно между Эбертом и Гренером. "В перегруженном трудами дне Эберта всегда имеется вечером четверть часа, когда он старательно запирает свою комнату в здании имперской канцелярии от всех посетителей. С его письменного стола идет секретный провод непосредственно к письменному столу Гренера в Вильгельмхехэ (Касселе — Н. К.) — новое местонахождение главной квартиры. В то время, как наблюдатели исполкома и радикалов напрасно вострят свои уши на телефонных станциях, Эберт благоговейно слушает, что ему говорит спокойный голос Гренера. Иногда, как бы гонимый непреоборимым чувством. Эберт приподнимает ту железную маску, которую он носит весь день, и все то, что тяжело давит ему на сердце, дает себя подбодрить словами генерала, который утешает его и призывает его к порядку. Эти четверть часа, от которых он редко отказывается, постоянно укрепляют в нем надежду, что он в конце концов останется победителем в своей игре".