И уже придвигала к ним, растерянным, пустые рюмки.
— Вот разве что тогда…
— Ой! — поняв, что Гафия всерьез хочет угощать спиртным, вскрикнула Ева. — Да я его, тетя Гафия, сроду не пробовала!
И лучше бы она не произносила этих слов!
Андрея вдруг будто кто-то за язык дернул.
— Ну, а теперь вот и попробуй! — с коварной улыбкой поддержал он старуху. — Все равно ведь не миновать! А раз так, то зачем же откладывать на потом? Чтобы тетка Гафия поверила, что мы не какие-нибудь там! Как-никак причинили человеку убыток — сорвали крючок, в хату ворвались, перепугали! Должны же как-то искупить свою вину.
И Андрею стало вдруг так весело, так весело! Его тешили, веселили неподдельно испуганное и оттого еще более милое Евино лицо, и Гафиино неприкрытое, примитивное нахальство, и собственная дерзость, и вся эта водевильная ситуация.
Хитрющая Фартушиха почувствовала, уловила это его настроение и немедленно воспользовалась им — тотчас же налила полные рюмки какой-то ярко-вишневой жидкости.
— Да разве я что, совсем уже без понятия, — тарахтела, подсовывая рюмку к девушке, — или дура какая-нибудь? Что я, в самом деле, вас, вот таких, смердючим перваком угощать буду?! Вишневка, наливочка сладенькая, не больше!
— Все равно! — защищаясь, обеими руками отмахивалась Ева. — Да я ведь… от одного запаха… Ни за что!.. — И мягко, растерянно улыбалась.
Но в Андрея будто вселился черт какой:
— Нет! Попробуем! Обязательно отведаем! Нужно же и тебе узнать, «що наші бідні тато п'ють…»[16].
Они встретились взглядами. Глаза у обоих сверкали и говорили друг другу что-то совсем не то, о чем шла речь, что-то дерзко-озорное, отчаянно-буйное, что-то такое, от чего с каждой минутой все больше и больше без видимой на то причины их разбирал смех, и, как бы наперекор друг другу или еще кому-то, в и и опрокинули рюмки.
Как и следовало ожидать, сладкая наливочка в этих рюмках оказалась подкрашенным крепчайшим и острым, как бритва, первачком.
Не ожидая этого, Ева захлебнулась. Какой-то миг стояла, будто пораженная громом, с раскрытым ртом и перепуганными, застывшими глазами.
Увидев это, теперь уже по-настоящему испугалась и Фартушиха.
— Горюшко ты мое!.. Постой, постой, голубушка, вот я тебе сейчас водички!
Но не успела. Ева бросилась к двери, Андрей, не оглядываясь на Гафию, — за нею.
Выбежав во двор, Ева хватала пригоршнями холодный пахучий снег и набивала им обожженный рот.
— Брось! Сейчас же брось! — встревоженно крикнул Андрей, удерживая ее за руки.
Девушка вырвалась и метнулась к калитке.
— Перестань! Застудишься! — поймал он ее у ворот.
Она снова вырвалась. Мчалась вдоль улицы, уже нарочно, наперекор ему, хватала свежие, влажные комки снега, набивая ими рот и снежками отбиваясь от Андрея.
— Стой! Не смей! — кричал он. — Кому говорю!
Она не слушала, бежала вниз, к плотине, в мутную снежную круговерть. Снег падал непроглядно густой, не видно было ни улицы с хатами и деревьями, ни плетней, ни заборов. Ева бежала впереди, то скрываясь в белой кипени, то снова выныривая совсем близко от Андрея. Бежала, на ходу хватала руками снег, швыряла в Андрея снежками, громко, возбужденно хохотала.
— Остановись! Подожди!
Она мчалась не оглядываясь куда-то в темень, в снежную метель, хватала пригоршнями снег и хохотала. И чем громче кричал он, тем ловчее она избегала его рук, возбуждая парня своим заражающим смехом.
— Сейчас же перестань! Слышишь! — Все больше проникаясь ее неистовостью, кричал Андрей.
А она бежала дальше, хохотала звонко, неудержимо. «В самом деле, кажется, опьянела!» — в последний раз мелькнула у Андрея ясная, трезвая догадка.
— Стой! Перестань! Всю улицу всполошишь!
Она расхохоталась еще сильнее, так, что громкое эхо покатилось над скованным льдом и засыпанным снегом прудом.
— А вот и не догонишь! А вот и не догонишь!
От этих слов и этого смеха у парня вдруг потемнело в глазах и что-то хмельное ударило в голову.
Бежал вслепую, ничего не видя в густом, ослепляющем снежном месиве, полной грудью вдыхая колючий и пьянящий воздух, увязая в пушистых сугробах и задыхаясь.
Догнал где-то уже за плотиной, под старой дуплистой вербой. С разгона налетев на крутой косогор, Ева поскользнулась и упала, скатилась к берегу и так, катясь, отбивалась тяжелыми снежками.
Отбилась, вскочила на ноги, но он уже налетел, схватил, сжал ее непокорные и такие неожиданно сильные, крепкие руки. Она отбивалась отчаянно, с какой-то веселой, настойчивой яростью и звонким смехом, извиваясь вьюном, задыхаясь. С хмельным радостным упорством, с восторгом ощущая, как становятся все тверже, наливаются неизведанной до этого силой его руки, Андрей ломал ее сопротивление, сжимая девушку цепкими, будто железные клещи, руками.