— Ну, попался-таки, контрик? Вставай, гадюка! Ваше свинячье благородие!..
И повел, держа в обеих руках по нагану, подталкивая сапогом, в сельсовет. Погнал в чем поп был, ободранного, босого и патлатого…
Напуганная, потрясенная Ганнуся покорно ждала Стрижака там, где он оставил ее, в тени под чьими-то высокими воротами. Он приказал ей идти следом, потом, успокоив, послал за Рымарем. Рымарь прибежал, запыхавшийся и обескураженный. А взглянув на избитого, связанного попа, и вовсе всполошился.
— Что же это ты наделал, бедная твоя голова! — накинулся он на Стрижака.
А поняв наконец, что к чему, разыскал участкового милиционера. Тот попытался учинить хотя бы беглый предварительный допрос, однако ничего из этого не вышло — пьяный и оглушенный поп лишь очумело вертел головой и бормотал что-то невнятное. Пришлось, ограничившись объяснением Стрижака, отвезти попа-контрразведчика в Скальное.
Пока они возились в сельсовете, пока разыскивали подводу, Ганнуся притаилась в углу, растерянная, испуганная, ничего не понимая и не зная, куда ей податься. Стрижак вспомнил о ной уже в тот момент, когда усаживался на подводу. Вспомнил, снова забежал в сельсовет и строго-настрого приказал девушке идти к нему домой и ждать там, никуда не выходя, пока он не возвратится из Скального…
Следствие в Скальном продолжалось не так долго — дней десять. В ходе следствия были арестованы церковный староста Хропаченко и лавочник Шерех. Оказалось, что они не только знали, кто такой отец Константин, но и были знакомы с ним еще до революции. После ареста все трое были переведены в Старгород.
Сам отец Константин, оказалось, бывший помещик из Подлеснянской волости Конон Кононович Куделя-Зачепельский. Помещиком он был мелким, а человеком в высшей степени зловредным. Еще в молодости, будучи гулякой-пьяницей и садистом, Куделя-Зачепельский служил в своем уезде становым приставом. В девятьсот пятом и шестом руководил массовыми экзекуциями и расправами. Собственноручно и под собственным надзором расправлялся в уезде с крестьянами нескольких восставших сел. Каждый день пьяный, ошалев от крови, порол всех подряд, не щадя ни старого, ни малого. Пятнадцать крестьян запорол совсем, до смерти. Во время войны служил в каких-то конвойных подразделениях, потом у Корнилова и Деникина в контрразведке, затем в гетманской варте[18] генерала Скоропадского и, наконец, в банде. Потом духовная семинария, приход в Петриковке…
Судила Куделю-Зачепельского выездная тройка окружного военного трибунала в Скальном. Почти вся Петриковка побывала на этом процессе, о нем ежедневно сообщалось в старгородской окружной газете, печаталось и в республиканской прессе. Куделя-Зачепельский был приговорен к расстрелу. Шерех и Хропаченко тоже получили по заслугам. А матушка Таисия Хрисанфовна скрылась в неизвестном направлении.
Прислуга-батрачка, сирота Ганнуся из дома Стрижака так никуда и не ушла. Вскоре, как узнали в Петриковке, она стала хотя и не венчанной, но законной женой Стрижака, вступила в комсомол. И жили они, уважая друг друга, в мире и согласии. Конечно, кроме тех двух-трех случаев в год, когда Стрижак в пьяном виде обещался пристрелить Ганнусю, яростно ревнуя ее неизвестно к кому. Но это каждый раз заканчивалось прочным и длительным миром. Стрижак, опомнившись, становился таким, что его, как говорится, хоть к ране прикладывай, а Ганнуся, кроткая и покладистая Ганнуся, все сразу же ему прощала…
Петриковский приход, столь громко прославившийся, остался без пастыря, осиротел.
И петриковские воинствующие безбожники не преминули воспользоваться этим. Пока верующие, ошеломленные скандальной историей с «батюшкой Константином», не опомнились, в селе по просьбе их кружка воинствующих безбожников и сельского актива вообще был созван пленум сельского Совета, на котором рассмотрен вопрос о снятии церковных колоколов и переплавке их «для нужд индустриализации и коллективизации страны». Постановление это было принято единогласно. На этом же пленуме был назначен и день снятия колоколов, чтобы ни один кулацкий прихвостень не мог помешать этому, — через неделю, в воскресенье.