Но так и не вырвался.
Пришло неожиданное, страшное известие о смерти мамы. Состояние его здоровья опять осложнилось, а потом… Потом было уже не до Терногородки и не до Петриковки. Некогда было ехать да и не к кому. Когда у Андрея уже пошло на окончательную поправку, его стали приглашать настоятельно на работу в Наркоминдел. Особой охоты к этому он раньше не проявлял. Почувствовал вкус к работе научной, мечтал об окончании аспирантуры и защите диссертации. Но теперь, со смертью матери, все ему стало как-то безразлично. Да его к тому же искушали заманчивой практикой, возможностью работать во внеслужебное время над диссертацией, черпая материал из живой действительности. Раз ты аспирант китайского отделения Института востоковедения и готовишься стать синологом, то где же ты можешь получить лучшую практику для усовершенствования знаний по языку, истории, литературе, как не в самом Китае!.. Поколебавшись некоторое время, Андрей наконец согласился.
Так и не посетив в том году Терногородку, он в начале июня сорокового выехал на службу в советское представительство в Чунцине.
А через год началась Великая Отечественная война…
А она уже, видимо, в десятый раз перечитывает и перечитывает объявление: «…состоится… защита диссертации…» Прочитанное воспринимается будто сквозь марлевую занавеску, которой затянуто открытое окно в ее больничной комнате.
«В пятницу, девятого сентября 1943 года, состоится…»
Над Ташкентом стынет глубокий антициклон. Тишина, духота, жара невероятная. Деревья в парке стоят будто вылепленные из пластилина, замерли, как будто омертвели. Не вздрогнет ни один листик. Пахнет сухой пылью и привядшей полынью. Все это невыносимо угнетает даже здесь, за толстыми каменными стенами и занавешенными окнами одноэтажного дома, посреди большого, с платановыми и тополевыми аллеями парка. Хоть здесь даже в самый большой зной сохраняется относительная прохлада. Дом этот, говорят, принадлежал ранее опальному великому князю из семьи Романовых. Сослан он был сюда за семейную провинность — выкрал у родной матери на миллион рублей драгоценностей и подарил своей любовнице. Ему построили в Ташкенте этот дом, разбили и насадили парк с виноградником, гранатовыми, яблоневыми и еще какими-то фруктовыми деревьями. Жил он «в ссылке» анахоретом, якобы интересовался лишь разведением хлопка и обводнением Голодной степи, пущен даже был слух, что кое-чем он даже помог в развитии этого дела.
А сейчас в этом доме военный госпиталь для раненых, которые уже выздоравливают.
«…состоится… защита диссертации… на соискание ученой степени кандидата синологии… на тему: жизнь и творчество великого китайского писателя Лу Синя…»
В палате всего три женщины. Мужские переполнены. Там по шесть, восемь, а то и по десять человек.
Ева уже поднимается с постели и может сидеть, положив на стульчик закованную в гипс ногу. Она может даже, опираясь на костыль, перейти через комнату. Начинает понемногу читать. Ее уже дважды под вечер, когда зной спадал, вывозили в парк, и она сидела там в глубоком больничном кресле, любуясь пышным цветением осенних роз, пламенно-красных канн и с грустным умилением вспоминая Лесино: «Небо високеє, сонце ласкавеє, пурпур і злото на листі в гаю, пізніх троянд процвітання яскравеє осінь віщує — чи то ж і мою?»[28]
«Жизнь и творчество великого китайского писателя»…
Газета попала в палату с почти месячным опозданием и совершенно случайно — кто-то в эту газету завернул цветы, которые вчера принесли раненым воинам пионеры, шефы госпиталя, из соседней школы. В свое время, в начале августа, такая газета, местная, республиканская, издаваемая на русском языке, наверняка ведь побывала в их палате. Но тогда Ева либо не обратила внимания на последнюю страницу, либо ей просто еще было не до газет… А теперь вот, высвобождая колючие веточки пышных чайных роз из газетного листа, поймала взглядом сначала лишь фамилию А. С. Лысогор.
Как была, с газетой в руке, Ева обессиленно привалилась спиной к подушке. Закрыла глаза. Лежала бледная, плотно сомкнув запекшиеся губы, с заостренным, восковым носом, с туго забинтованной, будто в большой чалме, головой. На поблекшем, бескровном лице резко выступали черными полосками густые темные брови.
28
Небо высокое, солнце ласковое, пурпур и золото на листьях в роще, поздних роз расцвет яркий осень предвещает, — неужели же и мою?