— Приехали, — сказал молоденький водитель.
— Куда? — не понимая, спросила Ева.
— Ну, вы ведь, кажется, хотели в Петриковку?
— А где же она?
— Вот это и есть. Правление колхоза. Новая контора. Этой осенью достроили.
— А сама Петриковка? Школа на два крыльца… церковь, превращенная в клуб?..
— А вы что, товарищ подполковник, из здешних?
— Не совсем. Когда-то, в начале тридцатых, учительствовала…
— Фю-у-ить! — присвистнул на ее слова водитель. — Была, да сплыла ваша школа вместе с церковью… Школа эта как раз здесь, на возвышении, и стояла. Вот здесь, где контора. Извините, но почти ничего не осталось и от вашей Петриковки, товарищ подполковник. Еще прошлым летом вон там, над яром и на той стороне, стояли три старые хаты, а теперь, вижу, и их снесли. Дважды как-никак выжигали село. Да и после войны уже столько времени прошло. Теперь у них здесь центральная усадьба «Октября». Выйдете?
По ступенькам из прессованного мрамора поднялись на второй этаж. Длинный коридор устлан вишневой дорожкой, по обе стороны дорожки с десяток дверей со стеклянными табличками. В приемной председателя стол с телефонами, секретарша и еще две девушки типично городского вида. Кабинет председателя тоже городской, с новой мебелью, столом для заседаний. А из-за большого письменного стола навстречу ей встал моложавый, но уже заметно располневший председатель с русым густым, зачесанным назад чубом и рыжеватыми, отпущенными, видно, для солидности усиками.
— Прошу, товарищ подполковник! — гостеприимно указал рукой на стул. — Вы, наверное, не из наших краев?
— Учительствовала здесь, у вас, в начале тридцатых. Обыкновенное любопытство… Ехала мимо… Вы уж простите.
Губы председателя округлились, он с трудом удержался, чтобы, как и шофер минуту назад, не свистнуть.
— О-о-о! — все-таки не удержался. — Я тогда еще и не программировался… — И сразу же поправился, отважившись на комплимент: — Глядя на вас, никогда бы не сказал… Хотите взглянуть на нашу Петриковку, так сказать, из глубины десятилетий?
Не дожидаясь ответа, распахнул не утепленные на зиму двери и как был, без шапки, в одном новом, в темную полоску костюме, ступил на широкий, окаймленный железными перилами балкон.
— Вот она, наша Петриковка! Не узнаете? Стоит теперь, как древний Рим, на семи холмах. На том вон — школа-десятилетка на семьсот учеников с общежитием, на другом — Дворец культуры с кинозалом, правда, еще в лесах, но до жатвы закончим. Вон там — торговый центр, а на том, еще пустом, будем строить больницу. А внизу, в долине, — мясо-молочный комплекс. В этой же долине, с двух сторон возле прудов, и сама Петриковка. Раньше здесь вокруг было двенадцать сел и соответственно двенадцать колхозов. Лет пятнадцать прошло с тех пор, как объединились все в один колхоз «Октябрь». Ну, что скажете?.. «Не той тепер Миргород, Хорол-річка не та!..»[30]
Ева стояла молча, слушая и не слушая молодого председателя-агронома, и, несмотря на все эти действительно неслыханные перемены, осматривала окрестную панораму погрустневшими глазами, вспоминая мысленно другие времена и другие стихи… «І стежечка, де ти ходила, колючим терном поросла…»
Хотя терна, по правде говоря, поблизости тоже не сохранилось. Вокруг от центра к полю радиально расходились улицы с почти одинаковыми, будто игрушечными, домиками под шифером, цинком и окрашенным в зеленый и ярко-вишневый цвет железом. Пестрые заборчики из штакетника, сады и тополиная аллея вдоль центральной, уходящей по гребню двух холмов в сторону скальновского шляха улицы. И ни одного плетня, соломенной крыши, журавля над колодцем — его заменил артезианский колодец с колесом-ветряком на высокой вышке в центре комплекса. И даже навсегда родная, неизменная земля, которой касались твои босые ноги, даже они, эти волнистые холмы и косогоры, выглядят как-то по-иному, до неузнаваемости изменившимися. Угадай теперь, где здесь была знакомая улица, где стояла твоя хата, а где хата бабушки, на квартире у которой стоял Андрей Лысогор? И где та старая верба над прудом, под которой они тогда, в ту счастливую ночь, утопали в снегу?.. И потом, позже, сидели не раз лунными ночами в свежей пахучей траве, и она, Ева, еще ничего не ведая, — просто наплывала такая грустная минута да еще луна, такая тревожно-таинственная, — напевала от полноты чувств: «Тобі зозуля навесні кувала щастя, а мені вороння каркало сумне. Забудь мене…» А он сердился, говорил, чтобы не портила этим вороньем соловьиную ночь, и закрывал ее губы поцелуем. Нет той вербы. Ни верб, ни могучих осокорей. И следа не найдешь. Лишь темные молодые кусты черной лозы вперемежку с веселым густым красноталом вдоль берега на белом снегу. Все начисто снесла война. И вот теперь идет в рост и тянется к солнцу новое. Кипит в новой Петриковке новая, неведомая Еве жизнь, во многом непохожая, а то совсем непохожая на ту прежнюю, которой жила она в те далекие годы. По-новому, бесспорно намного счастливее, богаче, веселее строят тут свою жизнь новые люди. И человечнее… Но все, пусть и начатое Евиным поколением, их мечтой вызванное к жизни, в чем-то уже и не их, таящее в себе и пушкинские радости встречи с новым поколением — «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» — и пушкинскую печаль оттого, что ты не сможешь уже увидеть и не увидишь могучий, поздний возраст новой жизни этого младого ныне племени.
30
Не тот теперь Миргород, Хорол-речка не та… (П. Тычина, «Песня трактористки», перевод Н. Асеева).