А эти люди, его земляки, если брать лишь последние пятьдесят с лишним лет, не раз, а дважды начинали свою жизнь с нуля, с разбитого корыта, с руин и пожарищ! И разве же всем америкам в мире понять, чего они, земляки, достигли за каких-то коротких тридцать, слышите — тридцать лет! И он, Андрей Семенович Лысогор, дитя этой земли, даже не подозревал, как много светлых, чистых радостей принесет ему встреча с земляками, с этим самым родным уголком родной земли, где он родился и рос… И сил. Больших душевных сил… И грусти, живительной человеческой грусти… «З журбою радість обнялась»[8], как не раз вспоминались ему часто повторяемые стихи той далекой весны тридцать первого года и той далекой, уже почти призрачной Петриковки… Да и как же иначе, если рядом с новой белой школой печально стоит, в грусти доживая свой век, старая потемневшая, в которой когда-то жили, а может, и сейчас притаились в темных уголках твои бывшие радости, печали, осуществленные и неосуществленные надежды! И, радуясь новому и светлому, ты — так уж устроен человек! — с грустью провожаешь в безвестие даже и немилое тебе, проклятое прошлое! «Ведь оно могло бы быть и счастливым, — думаешь ты. — Ведь с ним и за ним уплывают в безвестие и твои лета». И даже тогда, когда мысленно повторяешь: «Отошло! И какое это счастье, что отошло!» — ты все равно чувствуешь тихую, зачастую почти неосознанную печаль. Ведь не просто оно отошло, это прошлое, с ним отошла навеки и частица нас самих, частица твоей души, сил, молодости, здоровья, жизни… Разве же случайно так надолго запомнилось Андрею Лысогору кем-то сказанное или же где-то вычитанное, что жизнь — это единственная книга, которая никогда не переиздается.
Да, много влила в его душу эта встреча с родным селом, щедро одарила минутами настоящего, большого счастья. Но все же… Очень многого, что было милым его сердцу, он здесь уже не застал, увидел много таких перемен, которые сами по себе были и необходимыми, и радостными, но ему, именно ему и больше никому, от этих перемен было не так-то уж и легко. Его прощание с прошлым — уже окончательное прощание, навсегда — было не лишено внутренней горечи, а то и непоправимого, пусть и неизбежного горя.
Вот хотя бы и хата. Какой бы она там ни была и как бы там в ней ни страдал, что бы ни пережил, а все же она твоя, а не чья-нибудь, хата, в которой ты родился, встал на ноги, вырос. И сколько бы горя ни выпил и сколько бы раз ни повторял шевченковское: «Якби ви знали, паничі…»[9], а все же… Наступит такая минута, и тебя потянет взглянуть на то место, где ты родился, испытал немало горя, таким магнитом потянет, где бы ты ни был, что бы ни делал и как бы высоко ни взлетел, что, кажется, какая-то огромная, стопудовая тяжесть с тебя свалится от одного взгляда на эти места и на эту хату!
А ее, хаты, уже нет… И следа от нее не осталось. И все другие люди, все, кроме тебя, даже и не догадываются, что стояла когда-то такая развалюха. А у тебя от этого на какой-то миг так тоскливо, так болезненно сожмется сердце!..
Ну, так это ж только хата! Бог с нею, с этой хатой, да и с твоей душой. Поноет-поноет да и притихнет, переболит и перегорит в конце концов, пройдет так, как и все проходит на этом свете. Не только хаты, огромные здания, каменные крепости, целые города с земли стираются… Но есть же еще и люди. Самые дорогие люди, которые неумолимо жестоко, без возврата, покидают и покидают тебя на жизненном пути. И память о которых щемит в твоем сердце всю твою жизнь!..