И когда уже его как-то там подготовили и нашли нужным сказать о постигшем его горе, все лечение чуть было не пошло насмарку. Потрясенному этим неправдоподобно страшным, жестоким известием, ему просто не хотелось жить. Ведь это была вторая, если считать Петриковку, за короткое время — каких-то пять лет — непоправимая и тяжелая утрата, которой, казалось, он уже не выдержит. Несколько дней лежал, не принимая ни воды, ни пищи, не разговаривая ни с кем. Ничего более непоправимо бессмысленного в своей жестокости невозможно было бы и придумать.
Мама умерла внезапно, не выдержав обыкновеннейшей простуды. Перед тем известие о тяжелом ранении сына так потрясло ее, ввергло в такое отчаяние, что она просто на глазах начала сохнуть. Когда у Андрея дело пошло на поправку, легче стало и маме. И она уже думала лишь об одном — как можно скорей, как бы это ни было сложно, приехать к больному сыну… И тут прицепилась к ней, как потом написали Андрею, простуда: промочила ноги осенней порой, в дождь, и, ослабленная, изнуренная, не смогла перебороть этого, казалось бы, обыкновенного недуга. Не было сил…
Его снова долго и трудно отхаживали. И когда выходили, сразу же, собравшись с силами, написал письмо соседке, пожилой одинокой женщине Югине Черевичной. Югина жила через дорогу от них и была дружна с мамой.
Из Югининых каракулей на вырванном из детской тетради листке узнал скупые подробности маминой смерти. Мама вначале никому не сказала о том, что простудилась. А когда обнаружилось двустороннее воспаление легких и ее забрали в больницу, было уже, говорили врачи, слишком поздно. Похоронили ее на старом кладбище, в левом, если стать лицом к речке, углу, у высокого берега.
Порываясь хотя бы к маминой могилке и еще не имея сил для этого, Андрей в ответном письме попросил Югину присмотреть там за всем и обязательно посадить в головах вишенку.
Тем временем, пока выздоравливал, еще там, в Улан-Баторе, Андрею предложили перейти на дипломатическую службу, и, когда он согласился, его сразу же по прохождении необходимых формальностей послали в Китай. Настроение у него было подавленное, диссертация не дописана, а для того, чтобы ее дописать, необходимо было не только время, но и соответствующее настроение. Работа же выпадала такая, что могла бы помочь и его научным замыслам. Взяли его на должность, которая официально называлась третий драгоман[10] советского постоянного представительства в Китае. Выехал он туда в июне сорокового года, сразу же по выздоровлении.
От Югины успел получить еще только одно письмо — вишенку на маминой могиле она посадила.
Вскоре началась война и на долгих четыре года наглухо отгородила от него не только родное село. Вообще в Советском Союзе он был за годы войны всего лишь два раза и каждый раз не дольше двух недель.
На несколько его писем после войны Югина не откликнулась. В Терногородском райкоме партии работали незнакомые, новые люди. Про Югину там никто ничего не знал, кстати, как и сегодня. Тем временем после десяти лет жизни в Китае его перевели в Японию. Японию сменили Соединенные Штаты, потом Канада, Куба, снова Соединенные Штаты. И вот почти через сорок лет он снова в Терногородке…
Стоит на высоком пригорке старого кладбища над скалистым, крутым берегом речки. Тусклый короткий день бесснежного декабря, неторопливо перевалив свой зенит, медленно клонится к ночи. Солнца не видно. Серые глухие облака затянули небо. Только с востока, по ту сторону речки, клубится, разрастаясь на глазах, выползает из-за горизонта тревожная темно-фиолетовая гряда. Тишина вокруг. Грустная степная пустота. Лишь справа вверх по реке от высокой полоски бетонной плотины электростанции еле слышно стелется по долине глухой гул воды, тяжело перемалываемой турбинами. Кладбище старое. Теперь здесь никого, наверное, не хоронят. Просто большой бугристый прямоугольник вытоптанной скотом земли. Низенькие редковатые кусты сирени, береста, бузины. Сухой деревей и душица. Лишь кое-где уцелели низенькие, хилые, совсем уже состарившиеся вишенки. Несколько их и здесь, ближе к берегу, в том вон углу, что со стороны Селезневой. Что ж, возможно, одна из них и есть мамина. Но… какая? Никто ему уже никогда это не скажет. Югина в годы войны как-то незаметно исчезла неизвестно куда, люди на его улице кто умер, а кто куда-то выехал… Он пришел к маме. Но мамы здесь, на этом забытом и заброшенном клочке родной земли, не встретил. Мама молчит, не откликается… В душе полынная горечь. Глухо шумит перемалываемая турбинами вода. Бесшумно клубится, расползаясь по всему небу, свинцово-сизая тревожная гряда туч за речкой.
10