— Вот видите, Андрей Семенович, я ведь говорил вам! — весело воскликнул Сорока.
— А у нас так, у нас снега на ветер… то бишь слов на ветер не бросают! — вторил ему в тон без улыбки бледный от шампанского или от синеватого света фонарей Сорокопуд.
Поезд стоял здесь три минуты. Однако хозяева успели за это время и нацеловаться, и насмеяться, и насовать ему в купе всяких узелков и ящичков с яблоками, свежими огурцами и еще чем-то там «на дорогу», на тот случай, если он, не дай бог, застрянет в Брянских лесах, и даже букет красных роз из институтской оранжереи. После этого простился — уже в третий или даже в четвертый раз — со всеми, и особенно тепло с Николаем Тарасовичем Рожко, который неожиданно примчался в Старгород на своем газике, чтобы «собственноручно», как он объяснил, посадить Андрея Семеновича в вагон.
Андрей стоял в тамбуре за спиной молоденькой низенькой проводницы и, глядя из-за ее плеча, слушал их пожелания, советы и напутствия и сам кричал им что-то веселое, просил, чтобы заходили, когда будут в Москве, писали. А когда экспресс незаметно для них тронулся, еще долго и старательно махал на прощанье шапкой, пока они не скрылись, не растворились, не утонули в густой снежной круговерти…
Молоденькая проводница закрыла дверь. Он вошел в свое пустое и холодноватое купе, повесил на вешалку пальто, шапку, разложил на сетке и под сиденьем узелки и ящички. Потом снова вышел в коридор, взял у проводницы бутылку из-под молока, поставил в воду подаренные розы. И только после этого сел на сиденье у столика. Все еще возбужденный проводами, снова встал и вышел в узенький, пустой, ярко освещенный коридорчик. Приоткрыл белую занавеску на окне, прислонившись лбом к холодному стеклу, и, ладонями защитив от света глаза, разглядел сквозь темень и сероватую снежную круговерть отдаляющиеся огоньки старгородских окраин. Увидел и, как это бывало с ним уже много раз, сразу отключился от всего вчерашнего и сегодняшнего…
За окном рассеивает ночную темень седая снежная метель. Снег… Снова, уже второй раз за эту неделю, как только он отправляется в дальнюю дорогу, сыплет снег… «Гей, сипле сніг… Невпинно сипле сніг, і біла ніч приходить… За мною сто завіяних доріг, а віддаль тугу родить…»[11] И проступает из седой темени, помигивает желтоватым светом одинокое окно. Тихая, глухая полночь. Темное, уснувшее, засыпанное снегами, будто завороженное, глухое, гоголевское село. В восемнадцати километрах от железной дороги и от райцентра Скального. На окраине села, на голом холме, посреди площади школа. Внизу, у подножья крутого косогора, промерзший, видимо, до самого дна, небольшой пруд, над ним промерзшие до самой сердцевины вербы, а за ними в холодных тускловато-серых сумерках пустота безбрежной степи. В полночной темноте теплится желтоватый свет в школьном окне. На десятки километров вокруг глушь, безлюдье заснеженных степей… «Гей, сипле сніг…» Сыплет не в первый и не второй раз в его жизни. Как и там, тогда… Стоп! Ведь где-то здесь, впереди Скальное. Сегодня поздно вечером или ночью международный экспресс промчится мимо этой станции, может, не так уж и поздно. И, может, даже остановится на несколько минут. Тогда он тоже ехал этой дорогой и тоже в январе. Было это… было это ровно сорок два года назад. И кажется, было ему тогда без двух месяцев восемнадцать. Он сошел в Скальном с поезда ночью. Со станции промерзший до печенки, в вытертом, стареньком пальтишке шел пешком километра три до городка. Долго потом искал здание райнаробраза. Нашел, долго стучал обмерзшими ботинками в дверь, пока не разбудил сторожа. И… знакомый терпкий холодок обжег ему грудь! Снова дохнуло чем-то неуловимым, что всегда в его жизни сопутствовало минутам наивысшего душевного подъема, минутам, которые, наверное, и являются редкими минутами человеческого счастья. И, чувствуя, как все более властно охватывает его тревожное чувство, вспоминая все выразительнее и отчетливее, как впервые ехал этой же дорогой в Скальное, с нарастающим душевным смятением признается себе: нет, напрасно все же не везде, куда тянуло, побывал он, не все милые сердцу уголки посетил, не со всеми повстречался, быть может, в последний раз, чтобы — как знать! — может, уже и навсегда проститься!.. Стоял в пустом, ярко освещенном коридорчике полупустого вагона и перебирал в памяти, восстанавливал необычные душевные взлеты или глубокие душевные потрясения — все равно! — которые он испытывал пусть и не часто в жизни и которые не забывались, оставили по себе глубокий след на всю жизнь! Минуты, о которых можно было бы сказать, что в эту минуту или в этот час меня посетило счастье.
11
Ой, снег кружится, веет снеговей, ночь близится седая… За мною сто заснеженных дорог, и даль лишь грусть рождает…