Я стоял ошарашенный. У меня не было с собой денег — последние двести долларов мы как раз просадили в казино. Я находился в самом центре скоростной магистрали, вокруг которой — сплошные леса. Было воскресное утро. Ни полицейских, никого в здравом уме, кто бы решил подобрать голосующего на разделительной полосе. Что делать?
До меня начало доходить — она в самом деле не шутила. Взяла и укатила в Нью-Йорк И возвращаться не собирается. Я потерял ее. В своей корпорации она — «большая шишка», с ее мнением считаются, так что она привыкла принимать решения и действовать. Выходит, я влип, причем по самые уши.
По центру полосы тянулось металлическое ограждение; я сел на него мрачнее тучи. Я не мог вернуться в Англию. У меня не было денег. Книгу я напишу нескоро, так что об очередном авансе и мечтать не приходится. Уже не сезон для того, чтобы разбивать огород в Нью-Джерси. Что я буду есть? Из чего буду оплачивать закладную на дом? Придется продать его. Подумать только, я превращусь в бомжа!
— Эй, дурья твоя башка!
Это была Карла, она находилась по другую сторону разделителя, ползя черепашьим шагом среди мчавшихся на скорости машин; когда она сделала лихой поворот к центру, соседние машины яростно засигналили.
— Ну что, передумал?
— Передумал, да!
Она рванула вперед, совершила трижды незаконный разворот в конце разделителя и, разбрызгивая грязь, подкатила ко мне.
Я подошел к машине, чтобы сесть. Дверца оказалась заперта, но окно опущено.
— Открывай.
— He-а. Сначала скажи, что согласен.
— Черт бы тебя побрал, Карла!
— Ну что ж, пока-а… Счастливо оставаться!
— Да подожди ты!
Я просунул голову в окно:
— Ты выйдешь за меня?
— Да.
Она нажала на кнопку. Запирающее устройство щелкнуло, и я забрался в машину. Взвизгнули тормоза, и мы на огромной скорости влились в поток машин; Карла тем временем, смотрясь в зеркало заднего обзора, подкрашивала ресницы.
— Карла, ну и стерва же ты!
— Зато подействовало.
Итак, двадцатого числа сентября месяца 1986 года от рождества Господа нашего, на шестой год правления Рональдуса Цезаря была отпразднована не признанная Церковью гражданская церемония бракосочетания в саду моего — а вскоре и нашего — нью-джерсийского дома. Нас посетило приличное количество гостей, в том числе несколько полков, укомплектованных братьями и сестрами Карлы. Мне пришло на ум пригласить единственных леваков, с кем я еще знался. Одним был Карл Бернштейн, к которому я испытывал симпатию, во-первых, за его сценарий к фильму «Вся президентская рать», ну и за краткое введение к передовице в «Не „Нью-Йорк Таймс“», написанное через пять минут после объявления о смерти Иоанна Павла I: «Папа снова умер; Самое короткое правление; Кардиналы возвращаются из аэропорта».
Другим был Эбби Хоффман; не помню, как я с ним познакомился, помню, что в то время он находился в бегах — скрывался от ФБР на одном из островов вдоль реки Св. Лаврентия, взяв себе имя Барри Фрайд. Когда мы приехали на острова, именно Барри, а не Эбби с завидным упорством пытался соблазнить Карлу, приняв ее за еврейку, слишком роскошную для такого гоя, как я.
Старые леваки познакомились с мэром нашего городка, республиканцем до мозга костей; этот толстенный, с сединой в шевелюре и бороде бывший полковник любил цитировать Аристотеля на городских собраниях. Обряд бракосочетания он сопроводил скучной риторикой. Моим свидетелем был приятель по «Пасквилю» сценарист Джон Вайдман. Отец Карлы читал «Эпиталамион»[63] Джерарда Мэнли Хопкинса — в лиричной манере, с выразительностью и питтсбургским говорком. Этот мой американский день удался во всех отношениях — у меня появилась американская жена. Которая была так красива, что прямо дух захватывало.
Медовый месяц мы провели в Англии, куда моя нога не ступала с тех пор, как я завязал с «Вылитым портретом». Моя младшая сестра жила в графстве Дербишир, где у нее была ферма; она устроила нам второй свадебный банкет. То же случилось и в расположенном близ Пьемонта крошечном городке Пероса, среди холмов которого мы провели неделю в семье моей новой тещи.
Встретившие нас nonno[64] и nonna[65] оказались самыми гостеприимными людьми — они почли своим святым долгом выделить нам, членам семьи, самую лучшую комнату, quella con letto matrimoniale.[66] Когда наутро мы проснулись, первым делом услышали свиней в свинарнике снизу, которые оживились перед кормежкой. Мне подумалось, что я никогда еще не был так счастлив.
Но по возвращении в Америку мы снова стали ругаться. Связав себя брачными узами на всю оставшуюся жизнь, мы уже не считали нужным сдерживаться. Самая жуткая ссора произошла в канун Рождества — мы носились друг за другом по дому и орали, не переставая. Впервые я заметил, что нос у Карлы великоват.
63
Эпиталамион