Принося благодарность всем сотрудникам в благочестивом деле, пребываю всегдашним молитвенником
Святогорец иеромонах Харалампий».
Письмо протоиерея Аристарха Пономарева, члена Всезаграничного Собора Русской Православной Церкви Заграницей, состоявшегося в августе 1938 г. в Сремских Карловцах в б. Югославии, бывшего ранее членом Всероссийского Духовного Собора в Москве
«Лично мне не судил Господь видеть великого молитвенника, прозорливца и чудотворца отца нашего Иоанна. Но из многих встреч и бесед с людьми, близко соприкасавшимися с отцом Иоанном, у меня сложилось убеждение в том, что отец Иоанн Сергиев (Кронштадтский) — великий угодник Божий и слава Церкви Российской, Православной.
Будучи священником Екатеринбургского кафедрального Богоявленского собора, я был приглашен одним прихожанином на именинный обед.
После молебна все уселись за трапезный стол. Зашла речь об отце Иоанне. Хозяин дома (именинник) по торговым делам был в городе Иркутске у своего компаньона. Семья последнего состояла из мужа, жены и маленькой дочери, заболевшей скарлатиной в тяжелой форме. Страх потерять единственную дочь потрясал сердца родителей. Были приняты все возможные по месту и времени меры, но ребенок таял на глазах родителей. Мать настаивала на посылке телеграммы отцу Иоанну, а отец, видимо, не разделял веры в силу молитвы отца Иоанна. Но все же, побежденный силой материнской любви, он послал телеграмму в Кронштадт с просьбой о молитве. Рассказчик вернулся домой в Екатеринбург и здесь уже через несколько дней получил письмо от отца болящей малютки с радостной вестью, что в тот же день получен был ответ: “Молитесь — будет жива”.
Рассказчик сам признался, что и он не верил в возможность такого исхода после посылки телеграммы. Когда же, к немалому его смущению, он получил радостное письмо от уверовавшего отца, то и сам с женой своей решил поехать в Кронштадт, повидать молитвенника и чудотворца.
Приехали. После ранней Литургии они ждали в своем номере в Доме Трудолюбия отца Иоанна. Общая нервность передалась от ожидавших отца Иоанна и рассказчику, и на этой почве у него произошла размолвка с его женой, даже всплакнувшей от незаслуженного горького слова со стороны супруга.
Быстро вошел в номер отец Иоанн. Отслужил краткий водосвятный молебен и стал разливать приготовленный заранее чай. И во время все этой процедуры он ни разу не обратился к мужу-обидчику, а все время участливо беседовал с обиженной женой.
И только на прощанье сказал ему: Мужие, любите свои жены435, и быстро вышел. “Я, — говорит рассказчик, — был поражен, как небесным громом, этими словами, говорившими о том, что Батюшка духом своим зрел и цену обиды, и состояние сердец супругов”.
В 1915 году я был назначен в Балтийский флот священником. Прибыв в Кронштадт, я запоздал до 12 часов явиться начальнику Морского штаба и должен был после пушки ожидать окончания обеденного перерыва. Беседуя с матросом, бывшим у пушки, я понял, что в отношениях командного состава с матросами не все благополучно. Это вселило в меня какое-то смутное болезненное предчувствие. Явившись к начальнику штаба, я узнал место стоянки моего корабля и получил приказ немедленно отправиться на корабль. Дорожные вещи мои остались у родственников в Петрограде. Начальник не принял во внимание мое сообщение об этом, и я вынужден был отказаться от своего назначения.
Выйдя из кабинета начальника, я чувствовал, что как будто почва подо мной колеблется. Я потерял состояние равновесия, спазмы душили мое горло. Не имея сил возвратиться в Петроград, я решил переночевать в Кронштадте. В Доме Трудолюбия мне отвели номер. Оставшись наедине только с висевшим на стене портретом отца Иоанна, я со слезами обратился к нему, как к живому: “Отец Иоанн, выручай собрата”... И с горькими слезами я заснул.
Утром слышу стук в дверь и голос: “Батюшка, дорогой, вас баронесса Таубе просит на чашку кофе”. Я благодарю и прошу разрешения отслужить сначала панихиду по отце Иоанне. Мое предложение принимается, и я в рабочем кабинете отца Иоанна отслужил панихиду, предварив ее кратким словом о приснопамятном отце Иоанне. Кончилась молитва, и я у баронессы в ее номере. Видимо, все живут здесь одним воспоминанием о почившем дорогом Батюшке, в память которого, очевидно, и меня, человека неизвестного, тоже именовали “дорогой батюшка”.
“Вот на том же кресле, на котором и вы, дорогой батюшка, сидели, — говорила мне баронесса, — проводил с нами последние дни наш незабвенный Батюшка отец Иоанн. Мы все, затаив дыхание, слушали его слова, вернее, мысли вслух. Медленно-медленно и едва внятно говорил он. Нам одно его присутствие было бесценно дорого.