– Птичка, – позвала я Роми, – расчешешь мне волосы?
Я редко предлагала ей побыть моим парикмахером, обычно у меня на это не было времени. Поэтому она обрадовалась и быстро схватила щетку.
Вечер был, с одной стороны, нормальным, но с другой – приводил в замешательство. За время аперитива я потеряла половину волос. Меня переполняли счастьем возгласы Роми и шутки ее старшего брата и отца насчет немыслимых причесок, которые она мне сооружала. За ужином я услышала рассказ на три голоса об их приключениях, о купании в Средиземном море до захода солнца, о рыбе с гриля и пан банья[3] в порту, о возведении песочных замков и вечернем мороженом после чистки зубов.
– Ну, ты выложился по полной! Тебя не переплюнешь! – подмигнула я Самюэлю.
– Я умею быть незаменимым, – хитро усмехнулся он.
Я отвернулась, почувствовав, что мне весело, и все-таки я была смущена. Не основывалась ли радость детей на иллюзии? Мы не должны внушать им несбыточные надежды. Наше расставание было для Алекса и Роми как гром среди ясного неба, но и до него они наверняка обращали внимание на царившую в доме мрачную атмосферу, грусть и замкнутость родителей. Мы обходились без криков и скандалов – или их минимумом. Никогда не старались сделать друг другу больно. Но при этом мы с Самюэлем больше не разговаривали, не смотрели друг на друга и друг друга не видели, мы просто пересекались, да и то… Никаких поцелуев украдкой, никаких прикосновений, вроде бы машинальных, но более откровенных, чем тысячи слов. Ночью постель казалась мне пустой и холодной. Когда я возвращалась из отеля, Самюэль уже спал. Когда он вставал спозаранку, чтобы поработать, пока не жарко, еще спала я. Если покопаться в памяти, вечер, похожий на сегодняшний, был большой редкостью в последний период нашей семейной жизни.
За десертом Роми забралась мне на колени и свернулась клубком; нежный взгляд Самюэля смутил меня, поэтому я сосредоточилась на дочке и стала ласково поглаживать ее по щеке.
– Мама, ты думаешь о Маше?
Мы не могли избегать этой темы до бесконечности. Хотя молчание позволяло мне убеждать себя, что тот утренний звонок был в дурном сне.
– Роми! – занервничал ее брат. – Папа предупреждал нас, что мы не должны…
– Алекс, об этом можно говорить, об этом нужно говорить, – мягко прервала я сына. – Даже если нам грустно. Да, птичка, да, я думаю о Маше, я много думаю о ней, я скучаю и всегда буду скучать по ней, как и вы…
– Послушай, а я не грущу, – ответила она.
– Да ну? Тебе бы не хотелось, чтобы она пришла?
– Конечно, хотелось бы… но зато теперь Джо не совсем один.
Я с трудом сглотнула, стараясь не заплакать, и улыбнулась сквозь слезы дочке, ее непосредственности и беззаботности. Девочке, жившей во мне, так и не представилась возможность побыть беззаботной. В глазах той девочки никогда не сверкали звезды. Впрочем, ее мама все равно не обратила бы на них внимания и упустила бы ту невыразимую радость, которая разливается от них по сердцу.
– Ты права, Джо и Маша снова вместе. Как по-твоему, что он сказал, когда увидел, что Маша пришла к нему?
Она прищурилась, чтобы сконцентрироваться, и вдруг ее глаза широко распахнулись.
– А вот и самая прекрасная женщина на свете, – ответила Роми, подражая голосу Джо.
Я сдержала печальный смех. Джо всегда называл ее самой прекрасной женщиной на свете, даже когда ему перевалило за восемьдесят. Даже в этом возрасте Джо сходил с ума от Маши и хотел, чтобы об этом знали все. Это было так красиво. А Роми, увлеченную историями принцесс, такая верная любовь зачаровывала.
– А как там девчонка, – подхватил ее брат почти басом, – ты оставила ее на ресепшене?
– Dusha moya, – подала реплику Роми тонким голоском и с русским акцентом, – не беспокойся, голубка, хранительница «Дачи».
Эти два необыкновенных человека, однажды открывших их маме дверь в свой дом, навечно оставят след в душах моих детей. Им повезло, что первые годы жизни они провели рядом с Машей и Джо. Да, Маши и Джо больше нет, но дети навсегда сохранили их улыбки и любовь. Алекс встал, зашел мне за спину, обнял за шею.
3