Лайонберг улыбнулся, стараясь скрыть свои чувства. Он не думал, что ему придется так трудно, не был к этому готов и уже с трудом сдерживал раздражение.
— А у меня и вовсе ничего нет! — заявила Рейн.
Лайонберг смиренно промолчал, и на этом обед закончился.
На залитой лунным светом веранде Лайонберг предложил гостье выпить — сотерн, он полагал, будет в самый раз, — и она не отказалась. Он снял заслонки с линз телескопа, вознамерившись показать Рейн Плеяды — ради их пленительного гавайского имени, Мак-а-ли-и, «Глаза короля», и связанного с ними драматического предания. Эта история должна была понравиться девушке.
Она держала в руках стакан вина, так и не отпив ни глотка, видимо, взяла его только затем, чтобы не обидеть хозяина. Лайонберг все еще возился с телескопом, поворачивая трубу, настраивая на нужный азимут, и тут Рейн слегка кашлянула и что-то произнесла.
— Я устала, — разобрал он.
Сейчас она выглядела скорее неуклюжей, нежели грациозной. Рейн поставила стакан на стол, вино выплеснулось на скатерть. Девушка смутилась, не зная, как извиниться, как распрощаться с хозяином.
Он помог ей, прибегнув к короткой традиционной формуле, одной из тех, над которыми она издевалась за ужином:
— Спокойной ночи. До завтра.
Он сам не понимал, нравится ему гостья или вызывает неприязнь. Она очень молода, говорил он себе, но это не так плохо. Странно, что при своем огромном опыте он не может разобраться в этой девушке, но, кто знает, может, нынче вся молодежь такая. Что ему известно об этой поросли? Ни детей, ни внуков у него не было. Рейн годилась ему в дочери.
52. Визит в темноте
В спальне Лайонберг включил фильм, под который он заснул накануне: «Графиню-босоножку» с Богартом и Авой Гарднер[52], но тут вспомнил, как Рейн отозвалась о «втором по величине телевизоре», и рассердился не на шутку: ее слова отравили ему удовольствие.
Выключив свет, Лайонберг долго лежал в темноте, никак не мог заснуть. План своего дома он знал назубок, и ему не требовалось включать свет, чтобы пройти через две комнаты и дальше по коридору.
По крытому переходу Лайонберг попал в гостевой флигель. На лужайке и мощеной дорожке играл синеватый, снежный свет луны, но в самом домике было темно, хоть глаз выколи. Лайонберга это не смущало. Этот мир принадлежал ему, и он уверенно шел вперед, легко ступая босыми ногами, водя перед собой руки, словно самоуверенный слепец.
Он вошел в комнату — его шаги не были слышны на прохладном твердом паркете. Наклонившись над девушкой, он смотрел, как она спит.
Она лежала в постели, словно драгоценность в китайской шкатулке на шелковой подкладке. Повернулась на бок, одну руку откинула, другой прикрыла обнаженную грудь, слегка раздвинула ноги, вокруг одной обмоталась простыня, голова откинута на смятую подушку. Редчайшие, хрупкие изделия из китайского жадеита, обычно столь же гармонично асимметричные, как Рейн во сне, попадали в руки Лайонберга в специальных коробочках с шелковыми подушечками внутри: красивая штучка покоилась на подобранном для нее фоне, точь-в-точь как эта изящная спящая женщина.
Лайонберг медлил, прислушиваясь к дыханию девушки, любуясь игрой лунного света, придававшего ее коже оттенок светлого нефрита. Он знал, что она совсем нагая. Не приподнять ли уголок простыни?
И снова на него нашло смущение, как за обедом и потом в спальне: он чувствовал себя неловко, не знал, что делать. Тихонько отступив в тень у самой двери, он замер и остался стоять, наблюдая, изучая взглядом женское тело до мельчайшей детали, а потом, отрешившись от них, попробовал представить себе девушку как нечто цельное — великолепный резной камень, передающий некий сюжет, как знакомую форму, раковину, например. Было в этой позе и что-то от растения.
Девушка поднялась и ощупью пробралась в ванную. Лайонберг затаил дыхание, не двигаясь с места. Мгновение только тишина звучала в комнате, потом из-за дальней двери послышалось журчание — тот легкий мелодичный звук, с которым тонкая струйка ударяет в неподвижно застывшую воду, и вот уже падают со звоном последние капли, эхом высоких нот звон отдается от голубоватых плиток. Загудели трубы, мощный раскат слива, завершившийся шипением и вздохом, но к тому времени девушка снова легла в той же позе, вжавшись телом в шелковые простыни.
Восторг, словно паралич, пригвоздил Лайонберга к месту, но никогда еще он не чувствовал себя более бодрым и живым. Ощутив возбуждение, он коснулся своего напряженного члена, смиряя его, и показалось, будто его пальцы задели твердую кость. Он не мог двинуться с места, да и не хотел, он смотрел, как она запускает пальцы в свои чудные волосы, как потягивается, чуть перемещаясь во сне — изумительный горизонтальный танец в постели, сбивший покрывало с нагого тела. Лайонберг превратился в птаху на ветке, он приподнимался на цыпочках, вытягивал шею, клюв наготове.