— Телигентно! — попрекнул меня Кеола.
— Еще бы! — буркнул Бадди. — Посмотри-ка лучше на пальмы.
Я часто смотрел на них, размышляя: вот он, рай Южных морей, где растут золотые плоды, благоуханный парадиз под пляшущей хулу луной.
— Там есть чего пожевать.
Я подумал было, что Бадди имеет в виду высоко вздернутую рекламную вывеску суси-бара на авеню Калакауа, но нет — речь по-прежнему шла о пальмах. Я столько раз видел, как колышется под порывами урагана похожая на оперенье листва, как сгибаются и легко выпрямляются, не ломаясь, гибкие стволы, что считал пальмы бессмертными.
— Срубаешь ствол, разрезаешь и достаешь сердцевину. Режешь на куски и замачиваешь в рассоле. В салате это вещь. У меня росли пальмы во дворе в Вайманало. Когда я съезжал оттуда, двор был лысый, как моя ладонь. Я его весь подчистил.
Толстяк обнажил прекрасно сохранившиеся зубы, и рот его наполнился слюной при одном воспоминании о том, как он лакомился сердцевинами стольких деревьев.
— В Англии есть пальмы?
— Нет. Ни пальм, ни омаров — одни кошмары.
Он подозрительно покосился на меня, потом на книгу.
— Это еще что?
— Селин. «Путешествие на край ночи».
Я прочел ему вслух:
— «Род людской вечно в пути, так что в день Страшного суда, который состоится, конечно, на улице, до места его от гостиницы будет явно ближе, чем от дома. И когда низлетят ангелы с трубами, первыми явимся мы, выскочившие из меблирашек».
— Да, эта малышка[35] кое-что смыслит в деле, — признал Бадди. — Мне нравятся книги. Надо будет как-нибудь и твою почитать.
— Не стоит.
Это было мое уязвимое место. Неделю назад Милочка отрекомендовала меня очередному гостю как писателя, а ведь я специально предупреждал: «Говори: „управляющий гостиницей“». Это звание обладало всеми преимуществами истины без скрытой в ней угрозы.
— Ваша жена говорит, вы писатель, — прицепился ко мне этот гость.
Я улыбался, замерев в ожидании неизбежного.
— Вы пишете под собственным именем?
— Да.
Мое имя не пробудило у него никаких ассоциаций, но он поспешил продемонстрировать мне свою любовь к чтению, порекомендовав кое-какие книги из числа тех, что я постоянно видел в руках у людей, загоравших на пляже. Я охотно укрывался за анонимностью. На курорте, среди пестрой толпы, никому нет дела до твоего имени, никто не спросит, как ты сюда попал.
Иные постояльцы, заметив на стене афишу «Щелкунчика», интересовались:
— У вас тут и балет имеется?
— Имеется. А также опера и симфонический оркестр Гонолулу.
— Обожаю эту срань! — воскликнул один из гостей.
Я сказал ему:
— Если вокруг растут пальмы, а босые туземцы выбрасывают в окошки своих машин пивные банки, это отнюдь не означает, что на острове нет культурной жизни.
Но посещать балет на Гавайях казалось мне вульгарным и нарочитым проявлением мещанства, а отнюдь не свидетельством утонченности. Меня вполне устраивали босоногие любители пива и безмозглые красотки-купальщицы. О литературе даже говорить не хотелось, я становился в тупик, когда Бадди, хваставший своим невежеством, вдруг начинал неуверенно рассуждать о книгах. Мне бы лучше потолковать с Пи-Ви о его кулинарных секретах. Я с удовольствием слушал, как Бадди рассказывает нечто новое о сердцевине пальмы, о том, как он свел на лакомства пол-акра деревьев.
Милочка считала себя большой интеллектуалкой, поскольку, разъезжая на роликовых коньках, слушала «Куджо» на аудиокассете.
— Должно быть, ты скучаешь по большому городу, — посочувствовал мне как-то Пи-Ви.
Я совершенно искренне ответил «нет»: в большом городе я задыхался от смога, превращался в частицу нерасчлененной толпы, забивался в свою щель, терялся, словно уменьшаясь в размерах, среди небоскребов. В больших городах нет ни ночи, ни тишины.
— Зато культура, — возразил он, — спектакли, концерты. У нас они бывают только на Рождество, и то ненастоящие.
— Культуру человек всюду несет с собой. Твои рецепты — это и есть культура, Пи-Ви, — ответил я ему. — И ты же знаешь, язык — тоже культура.
— У меня свой язык, — вставила Нани, подружка Пи-Ви. — Пиджин.
«Более лучше, — говорила Нани. — Талфон, бумбай, — говорила она. — Я никогда не учить аглиски». Кеола, мывший окна, одобрительно улыбался во весь рот, словно внимая звукам музыки, но, на мой слух, этот деградировавший, годившийся лишь для обиходного общения жаргон, угрюмое ворчание, сплошь междометия да слова, произвольно меняющие значение, больше походил на обрывки птичьего щебета. Туземцы называли свое наречие «пиджин» и считали его особым языком, не хуже греческого или португальского. Это, дескать, вовсе не английский. На самом деле это был, конечно, английский, только донельзя неряшливый: он обходился без грамматики и орфографии, без глагола-связки, использовался почти исключительно в настоящем времени — этого хватало, поскольку гавайцев интересует только настоящее. Они внимательно вслушиваются в чужую речь, щурясь от усердия, и, похоже, больше смысла извлекают из звуков, нежели из значения слов.
35
Луи Фердинанд Селин (Луи Фердинанд Детуш, 1894–1961) — французский писатель. «Путешествие на край ночи» написано в 1932 г. Имя «Селин» показалось Бадди женским. Перевод строк из романа Ю. Корнеева.