— Не беспокойтесь, Маэстро, — заметил Жак с легкомысленностью, которая привела меня в ярость. — Месье Кокто — клиент.
В это мгновение раздался голос из-за двери; я повернулся и увидел Жанну.
— Во всяком случае, теперь — клиент, — сказала она.
Посетители и клиенты
История, которую я позднее услышал от Жака и Жанны, была гротескной, и вы сами узнаете ее.
Отправив Жана Кокто (лимузин от Отеля «Карбурн» был вызван за ним в начале второго), я позвал близнецов в свой кабинет, усадил их и потребовал исчерпывающего объяснения.
— В какие, черт подери, игры вы думаете играть? — спросил я.
— Мы не играем. Это не игра.
— По крайней мере, на этот счет ты прав. Ну? Что вы скажете об этом? Вы собираетесь сказать мне, что это была всего лишь одна незапланированная и украденная ночь любви, и что вы сожалеете об этом от всего сердца, и что это больше никогда не случится? Потому что если вы собираетесь сказать это, я вам не поверю.
— Нет, я не собираюсь говорить вам этого, — самоуверенно ответил Жак. Я почувствовал, что он будто нападает на меня.
— Тогда какого дьявола вы собираетесь рассказать мне? Я требую полного отчета от вас!
— Нам придется начать с самого начала! — печально сказала Жанна, качая головой.
— Да, — продолжал я, — с начала. Вы можете сказать мне, что делает эта комната в подвале? Эта комната, эта дверь…
— Эта комната — наша, Маэстро, — сказала Жанна. — Мы живем в ней.
— Кто живет в ней?
— Я. И Жак. Мы живем в ней.
— Вы живете в подвале моего ресторана? — в гневе закричал я.
— Нет, — ответил Жак, — мы живем в своей комнате.
— Умоляю вас, с каких это пор? И почему вы никогда не говорили мне об этом?
— Со времен господина Фаллона. И мы никогда не говорили об этом, потому что вы не спрашивали.
— Вы когда-нибудь спрашивали у нас что-нибудь о нас самих? — спросила Жанна, и я уловил нотку обиды в ее голосе.
— Не лги мне, — сказал я, не обращая на нее внимания.
— Это правда. Господин Фаллон построил комнату для нас, он и встроил дверь. Вторая кладовка обычно больше первой.
— Жан-Клод не говорил мне о том, что вы живете в моем подвале, — сказал я.
Жанна вставила:
— Мы живем в нашей комнате.
— Называйте ее как хотите. Более того, у меня создается впечатление, что есть еще ряд вещей, о которых Жан-Клод мне не рассказал. Слишком многое мне не по душе. Kaie так получилось, что вы живете в моем подвале — в вашей комнате — а я ничего об этом не знаю?
— Как я уже говорила, вы никогда не спрашивали нас, — ответила Жанна, и в ее голосе снова появились те же печальные, обвиняющие интонации.
— Почему я должен спрашивать? — завопил я, теперь чувствуя себя беспомощным. — Я не представлял себе — как я мог? — ради всего святого, я не знал! Вы приходите каждый вечер…
— Поднимаемся, Маэстро.
— И вы уходите — ну, хорошо, спускаетесь — рано утром. Какого черта я был должен думать, знать, спрашивать?
— Мы никогда не беспокоим вас, — сказал Жак, — вы должны признать это.
— Я не должен соглашаться с этим треклятым утверждением! — закричал я, беспомощно давая выход гневу. — Как вы осмелились жить в моем ресторане без моего позволения?
— Нет, мы никогда не беспокоим вас, — настаивала Жанна.
— Вы довольны нашей работой? — спросил Жак.
Я не мог говорить минуту или две. Я думал об успехе вечера нашего открытия, о Жане Кокто, о критиках и писателях, о меню, которое мы создали — я думал обо всем этом, и я знал, что при любых благоприятных условиях ничего из этого не получилось бы без близнецов.
— Это нечестный вопрос, — наконец сказал я. — Вы знаете, что я более чем доволен вашей работой…
— Тогда, eher Maotre,[109] в чем проблема?
Я немного сполз на своем стуле.
— Это не столько проблема, — сказал я, — сколько принцип.
— Месье?
— Проклятье! Видите ли, я должен знать, что происходит в моем ресторане…
Жанна сказала:
— И теперь вы знаете.
— Да, теперь знаю, и все дело исключительно в том, что я должен был знать об этом раньше.
— Вы сердитесь из-за мсье Кокто, — сказал Жак.
— Признаюсь, это шокировало меня. Я думал, что я — я потерял — его.
— Потеряли его?
— Если на то пошло, конечно, это звучит нелепо, но именно так я и думал — я имею в виду, конечно же, что я думал, он уже ушел — и я не знаю…