— Но здесь нет фортепиано, — сказал он.
— Нет. Это ресторан, мистер…
— Херве. Герр Генрих Херве.
Имя скатилось с его языка словно пышная, звучная декламация.
— Геррр Генрих Херррве, — снова сказал он, явно испытывая удовольствие от этих звуков. Хотя здесь было нечто большее, чем просто удонольствие — здесь также было предвкушение; я думаю, он ожидал, что я слышал о нем.
— Ах да, Херве, — пробормотал я, — Херве. Я думаю… да… да…
Кажется, это удовлетворило его.
— Я пришлю вам билеты на мой концерт на следующей неделе. Я пою для Amici di Germania — небольшого частного светского общества здесь в Риме, к которому я имею честь принадлежать.
— Как мило.
— А теперь я буду петь. Без фортепиано. Анджело — мой чемодан!
И он запел.
Он начал с «Till Havs» Нордквиста, проникновенно напевая мощным басовым баритоном с раздражающим вибрато, заметно возрастающимо, когда он пел громче. Но вот приблизилась мелодичная кульминация, и уже нельзя было сказать с уверенностью, попадает ли он в ноту или просто игнорирует ее — я полагаю, что имело место последнее. За «Till Havs» Havs» последовала «Svarta Rosa», испытание творениями Шуберта, включая «Die Fiorelle», «Ständchen» и «Die Böse Farbe», затем «Ideale» Тости и — с ошеломляющей неуместностью, «Abide With Ме». Закончил он исполнением «Old Man River».
Несколько посетителей, которые остались (один или два поспешно закончили свою трапезу, заплатили по счету и отбыли во время представления), казалось, оцепенели; мужчина, сидевший рядом с дверями на кухню, предпринял нерешительную попытку устроить овацию, но не нашел отклика. Анджело, «спутник» Генриха, засвистел сквозь зубы. Я не сомневался, что знакомство между этими двумя начиналось и подходило к концу в пределах этого вечера, с обменом физическими флюидами и холодным расчетом.
— Впечатляющее представление, да? — сказал Генрих без следа стыда.
— Непревзойденное, я бы сказал. Я никогда не слышал ничего похожего на это.
Так как Генрих не мог себе представить, что кому-либо не понравилось его представление, он воспринял эту фразу как комплимент.
— Спасибо, Крисп, мой дорогой друг.
Дорогой друг? Лишь только мы познакомились?
— Зови меня Орландо.
— Орландо! Как в английском кафедральном соборе эпохи Тюдоров!
— Это был выбор моей матери.
Довольно нелепо, но с волнующей точностью он пробормотал:
— Твоя мать была гением.
— Я всегда так думал.
— И я буду петь для тебя каждый вечер, мой дорогой Орландо.
— Что?
— Да. Здесь, в этом заведении. Я произведу сенсацию.
— Я не сомневаюсь в этом ни на мгновение…
— Подумай о своих посетителях!
— Уже думаю.
— Ты, конечно же, поставишь пианино…
— Послушай, — сказал я, — не может быть никакой речи о твоем пении в моем ресторане…
Тут внезапно отношение Ifeppa Херве изменилось — едва различимо, я признаюсь, даже не тонким намеком, а явно и ощутимо. Я не могу достаточно точно подобрать слова, чтобы описать это, но это было словно одно из этих неожиданных движений в шахматной партии, которое внезапно превращает проигравшего в победителя. На его губах промелькнула улыбка, и его очки со значением сверкнули.
— Можем мы поговорить с глазу на глаз, мой дорогой Орландо?
— Мы уже говорим с глазу на глаз, — сказал я. — Почти все посетители ушли, и это не мое дело, говорить тебе — друг — остаться или уйти.
Генрих крепко сжал меня за локти и потащил меня в сторону, беспорядочно распахивая руки в театральных жестах, указывающих на конфиденциальность. Он приблизил свое лицо к моему.
— Позволь мне сказать тебе, — начал он, — что некоторое время назад я был в Лондоне для того, чтобы дать сольный концерт в Уигмор-Холле…[145]
— Ого?
— Да, на самом деле. После выступления — ты мог прочитать об этом в театральном ревю в The Telegram…
— Ты имеешь в виду Telegraph.
— Именно так. После выступления я решил без объявления нанести визит своему старому другу — мистеру Гервейсу Перри-Блэку.
— Ах.
— Ты мог слышать о нем. Он автор нескольких высоко оцененных…
— Да, я знаю.
— К моему удивлению, дорогой Орландо, я обнаружил его в самом бедственном состоянии — на него напали, ты можешь это представить? Набросились, как я узнал, в ресторане. Более того…
— Я больше не хочу ничего слышать, — сказал я, чувствуя, как пот стекает с моих висков и струится под моим воротником. У меня скрутило желудок.
145
Лондонский концертный зал; используется для концертов камерной музыки. Открылся в 1901-м году.