— Я вижу, вы все это методично проработали.
— Спасибо, синьор, — сказал Андре Коллиани, совершенно не обратив внимания на мой сарказм.
— Сожалею, что не могу дать вам столь же научное объяснение.
Начальник полиции вздохнул.
— Видите ли, синьор Крисп, в каком бы направлении мы ни поворачивались, какую бы версию мы ни рассматривали, мы всегда возвращались к вашему ресторану.
— Да?
— Да, синьор. Это словно паутина, вы понимаете? Так много нитей, так много витков и изворотов, так много замысловатых узоров — но все сходится в центре. II Giardino di Piaceri — это центр моего расследования, я нашел его. Центр паутины обстоятельств и событий.
— И что вы собираетесь предпринять в связи с этим?
— Я собираюсь, Маэстро, искать эти упомянутые выше вещи.
— Но только не без ордера, — решительно сказал я.
— У меня есть ордер.
— Ах!
— Сделайте одолжение, следуйте за мной, синьор.
И мы вместе поднялись, рука Андре Коллиани на моей руке.
Они не нашил ничего от Генриха Херве, так как он был полностью пущен на котлеты, но они обнаружили отбеленную берцовую кость моего отца, из которой я давно сделал очень мощную рукоятку, и которую я хранил вроде как на память. Они также обнаружили голову мисс Лидии Малоун — замаринованную в банке. Во имя всего святого, почему я не выкинул ее?
Они долго допрашивали меня насчет Генриха Херве, Amici di Germania и моего презренного отца. Они были также крайне заинтересованы головой Мисс Лидии Малоун — и, естественно, тем, где может находиться оставшаяся ее часть. Они были одержимы деталями, не уловив значение и цель всего в целом; если бы они сделали это, даже
на мгновение, они бы в тот же миг осознали совершенство моего гения. Их вопросы повторялись, были в высшей степени бессодержательными, нелепыми и нудными.
Например:
— Как вам удается сохранять такое спокойствие, синьор? Разве вы не чувствуете вину, стыд? Никакого ужаса от размаха ваших преступлений?
— Конечно же, нет. Я художник, а не преступник.
И:
— Женская плоть была слаще, ты, сумасшедший ублюдок?
— Это зависит от того, как ее приготовить.
— Ах ты, тварь!
Или:
— Кто твои сообщники? Назови их, и мы станем тактичнее к тебе. Скажи нам, кто заставил тебя сделать это, кто первый предложил это?
— Никто не заставлял меня, никто не предлагал мне. Моя работа — это плод моего гения.
— Ты старался ради денег Херве?
— Не будьте столь пошлыми.
И даже:
— Ты ласкал женщину, прежде чем разрезать ее на куски? Ты мял ее большие, крепкие груди? Медленно тер их? Она стонала от удовольствия даже в своем наркотическом сне?
Это, уверяю вас, неотъемлемая черта итальянских мужчин — предполагать возможность сексуального возбуждения в самых неподходящих и нелепых обстоятельствах — читайте правильным тоном, и вам удастся возбудить их с помощью телефонного справочника. Таким образом, открыто заявляя свое отвращение к моим так называемым «действиям сексуального извращения», они, тем не менее, обнаружили мое спокойное, здравое объяснение этим действиям, повторенное ad nauseam,[189] сексуально стимулированное — они теснились рядом с креслом, на котором я сидел, прикасаясь своими тучными бедрами к моим плечам, тайком сжимая свои промежности (иногда даже сжимая их друг другу, как я заметил), нашептывая свои нелепые вопросы в мое ухо, словно любовники, произносящие вполголоса любовные желания.
— Она вопила, когда ты имел ее?
— Скажи мне, скажи мне еще раз, как она двигалась во сне…
— Не думай, что мы не знаем об удовольствии, которое ты получал от этого…
И вдруг:
— У тебя был секс с отцом, прежде чем ты порезал его на кусочки, ты, маньяк?
О, все это было столь чудовищно изнурительно.
— В ту ночь, когда мы арестовали тебя, ты сказал нам, что твои помощники спали наверху, — сказал Коллиани.