Наш старик лоцман из племени сиавани (которого, как я говорил раньше, мы взяли, чтобы спасти Фердинандо) сказал нам — если мы войдем на барже и на яликах в приток, что по правую руку, оставив пока галеру на якоре в большой реке, он приведет нас к городу арваков, где мы найдем изобилие хлеба, кур, рыбы и туземного вина. Он убеждал нас, что, уйдя от галеры в полдень, мы сможем воротиться к ночи. Я очень был рад услышать эти речи, и тотчас же моя баржа с восьмью мушкетерами, ялик капитана Гиффорда с ним самим и четырьмя мушкетерами и капитан Колфилд с его яликом и с таким же количеством людей вошли в устье реки, и, так как нас уверили, что это очень близко, мы не взяли с собой никакой провизии. Когда мы прогребли три часа, то удивились, что не видим никаких признаков селения, и спросили лоцмана, где же город. Он ответил нам — немного дальше. Еще через три часа, когда солнце почти уже зашло, мы стали подозревать, что он повел нас этой дорогой, чтобы предать — ведь он сам признался, что испанцы, бежавшие с Тринедадо, а также оставшиеся с Карапаной в Эмерии, все находятся сейчас в каком-то селении на этой реке. Когда приблизилась ночь и мы потребовали, чтобы он указал, где это место, он сказал — через четыре поворота; когда мы прогребли четыре и еще четыре, то не увидели никакого признака города, и наши несчастные гребцы, сокрушенные и усталые, готовы были пасть духом, потому что мы отошли от галеры почти на сорок миль.
В конце концов мы решили этого лоцмана повесить, и если бы знали толком, как нам ночью вернуться обратно, то он бы, конечно, умер. Но собственных наших нужд оказалось достаточно для его безопасности, ибо ночь была черная как смола, и река начала суживаться, и деревья нависали с одного берега на другой, так что нам приходилось мечами прорубать проход сквозь ветви, закрывавшие воду. Мы жаждали найти этот город, мечтая о пире, ибо лишь наскоро позавтракали утром на галере, а теперь было уже восемь часов вечера, и желудки наши терзал голод. Однако нас одолели сомнения, что же лучше — вернуться или идти дальше, ибо все больше и больше подозревали мы лоцмана в измене. Но несчастный старик индеец все уверял нас, что город немного дальше, за этим поворотом, и за тем поворотом, и наконец около часу пополуночи мы увидели свет и, начав грести по направлению к нему, услышали лай собак в этой деревне.
Мы высадились на берег, но нашли там немного народу, потому что владетель этой деревни ушел со многими каноэ более чем на четыреста миль к верховьям Ориноко наторговать золота и купить женщин у канибалов. Впоследствии, когда мы стояли на якоре в гавани Морекито, он, к сожалению, прошел в ночной темноте мимо нас, хотя так близко, что его каноэ бортами касались наших шлюпок. Одного человека из своего отряда он оставил в гавани Морекито, и от него мы узнали, что они везли тридцать молодых женщин, много дисков из золота, тонких тканей и постели из хлопка. В доме владетеля мы получили много хлеба, рыбы, кур и индейского напитка и этой ночью отдохнули, а утром, поторговав с теми его людьми, которые к нам пришли, мы воротились к нашей галере, прихватив с собой хлеб, рыбу и кур.
Мы проходили вдоль берегов самой прекрасной страны, какую когда-либо видели мои глаза. Раньше мы видели лишь одни леса, колючки, кусты и терновник, здесь же были равнины в двадцать миль длиною, с низкой зеленой травой и в разных местах — рощи, как бы насаженные искусственно лучшими садовниками в мире. Когда мы шли рекою, олени будто по зову пастуха подходили кормиться к берегу. На этой реке великое изобилие дичи многих видов; мы видели в ней разных диковинных рыб, удивительной величины, но больше всего там лагартос[164]; в ней тысячи этих отвратительных животных, и здешние люди называют эту реку на своем языке из-за обилия их рекой Лагартос. У меня был негр, превосходнейший малый, он спрыгнул с галеры, чтобы проплыть в устье этой реки, но у нас на глазах его схватил и съел один из этих лагартос.
А в это время наши люди на галере решили, что мы заблудились (потому что мы обещали вернуться до ночи), и послали шлюпку с корабля «Лайонз велп» с капитаном Уиддоном за нами вверх по реке. Но на следующий день, после того как мы прогребли вверх и вниз около восьмидесяти миль, мы вернулись и пошли дальше вверх по большой реке.
Когда мы были уже в последней крайности от нужды в съестных припасах, капитан Гиффорд, следовавший впереди галеры и остальных шлюпок в поисках места для высадки (дабы разжечь костер), увидел четыре каноэ, шедшие вниз по реке, и с немалой радостью приказал своим людям во что бы то ни стало догнать их. Вскоре два из четырех каноэ повернули и помчались к берегу, и все, кто в них был, укрылись в лесной чаще. А два меньших, пока капитан высаживался, чтобы захватить первые два, ушли, завернув в какую-то боковую протоку, мы не могли определить, куда. Те каноэ, которые мы захватили, были гружены хлебом и направлялись на Маргериту в Вест-Индии; хлеб эти индейцы (называемые арваки) везли туда на обмен. Но в меньших каноэ были три испанца, кои, прослышав о поражении их губернатора на Тринедадо и о том, что мы собираемся проникнуть в Гвиану, бежали на этих каноэ. Один из них, как потом рассказал нам капитан арваков, был дворянин, другой — солдат, а третий — пробирный мастер.