Консьержка продолжает:
— Сегодня вы не работаете, мадемуазель Мюллер? Вы можете спокойно поухаживать за своим другом. Что говорит доктор?
— Ангина, — отвечает Хельга.
Пуэрториканка ухмыляется.
— Как я рада… Вы теперь не так одиноки…
— Не так одинока? Всего на один час… — говорит она.
Пуэрториканка хватает ее за руку.
— Любезная мадемуазель Мюллер…
Хельга пытается высвободиться.
Однако консьержка вцепилась в нее бульдожьей хваткой:
— Вы образцовая квартирантка… Тихая, аккуратная, за свой счет делаете ремонт в квартире… Сегодня вы не так одиноки… Хорошо, когда есть с кем поговорить.
— Он женат и любит свою жену.
Хельга не случайно произносит эти слова. Словно хочет убедить себя в том, что у нее нет никаких шансов. Она добавляет:
— Мы — только друзья и ничего больше…
— О Боже! — восклицает пуэрториканка.
Она крестится и быстро шепчет молитву. Затем еще раз крестится.
— Прошло три года. Точно, это было сегодня. Мадемуазель Хельга, я прочитала молитву потому, что его душа прикоснулась ко мне… Есть души, которые возвращаются. Его душа вернулась и прикоснулась ко мне…
В темном холле силуэт Хельги похож на рисунок, сделанный мелом на черной доске. Ее лицо бледнеет, как полотно.
Пуэрториканка близко придвигается к ней:
— Не говорите мне, что забыли его…
Хельга пытается высвободиться из цепких рук консьержки.
— Бедный О’Коннели! Подумать только, что ему раскроили череп именно здесь, на этой улице. Вы не забыли, мадемуазель Мюллер? Вы не можете этого забыть…
— Нет, — произносит глухим голосом Хельга. — Нет, я не забыла. Не стоит об этом говорить.
— Мадемуазель Мюллер, вы бы вышли за него замуж. Я уверена в этом. Полицейский или не полицейский, но он был видный мужчина. На такого можно положиться. Мне нравилось, когда он приходил… А каким любезным человеком был бедный О’Коннели! После его смерти вы никого не пускаете к себе на порог. Так нельзя жить такой красивой женщине, как вы. Время бежит слишком быстро. Не успеете оглянуться, как придет старость. И тогда вы уже никому не будете нужны. Потом вы пожалеете, но будет поздно. Спешите радоваться жизни.
Хельга уже поравнялась с телефонной кабиной. Она произносит:
— Это правда. Если бы О’Коннели не убили, то я была бы сейчас его женой…
Пуэрториканка вновь хватает ее за руку:
— Возможно, он сейчас находится здесь и слышит нас… Если бы мы могли прикоснуться к нему…
— Рассказывайте ваши страшилки кому-нибудь другому! — восклицает Хельга. — Оставьте в покое мертвецов.
Хельга выходит на улицу, а пуэрториканка возвращается в свою дежурку и роется в одном из ящиков.
— Я знаю, что у меня есть их фотография… Куда она могла запропаститься?.. Ах, вот она…
Это была фотография, снятая через окно. Два силуэта, пронзенные солнечными лучами, словно пулеметной очередью.
6
«Бросить меня! Какой-то паршивый американец посмел бросить меня», — возмущается Анук в такси.
Машина едет по широким, обсаженным деревьями улицами Вашингтона.
Такси останавливается около Национальной картинной галереи. Анук расплачивается с водителем. Он желает ей удачного дня.
Молодая женщина входит в музей. В вестибюле она подходит к справочной стойке и берет план расположения залов, посвященных различным художественным школам. Под звуки классической музыки она поднимается на второй этаж. Помещение музея напоминает разбитый на ячейки мавзолей. И в каждой из них находятся скамейки для того, чтобы посетители музея могли не спеша наслаждаться созерцанием произведений искусства. Анук обращается к одному из служащих. Он отвечает, что музыка в музее играет не каждый день. Сегодня репетирует оркестр. Анук останавливается перед полотном Эжена Будена «Публичный концерт в Довиле в 1900 году»[3]. Эта картина воскрешает недавние воспоминания о том, как она гостила у деда в Довиле.
Довиль был для Анук единственным местом на земле, где она могла восстанавливать свое душевное равновесие. После лондонских передряг именно здесь она отдыхала душой и телом. К тому времени ее дед уже распродал лошадей, но еще не успел расстаться с огромным домом, который скорее напоминал средневековый замок, чем современное здание. Произошедшие в Лондоне события повлияли на Анук так, что она стала более откровенной в разговорах с дедом. Он терпеть не мог, когда от него что-то скрывали из-за его преклонных лет.
Он всегда приезжал в Довиль со всей своей штаб-квартирой: китайцем-поваром, двумя лакеями и горничной, девушкой молодой и, как правило, красивой. «Исключительно для того, чтобы хлопать ее по попке, когда она проходит мимо меня, — признавался дед и добавлял при этом: — Не делай такие испуганные глаза; в тринадцать лет я гонял мяч на пустыре. С той поры у меня ностальгия по округлым формам; к тому же я достаточно плачу своим горничным, чтобы оценивать их достоинства не только на глаз, но и на ощупь».
3
Буден, Эжен (1824–1898) — французский живописец. Его поэтические пейзажи с тонкой фиксацией воздушной среды, подвижных облаков и волн, непосредственно предваряли живописные искания пионеров импрессионизма.