— Однако ты не кашляешь…
— Уже нечем… Ты знаешь Мальцева?..
— Нет…
— Но ты ведь сейчас говорил с ним.
— Я знал его как Бушина…
— Ну и что? У меня у самого восемь кличек.
Павел Кордин не понимал беспечности этого симпатичного человека, обреченного, но не знающего уныния. Юноша кашлял редко, но — кровью. Одной из восьми его кличек была Станислав. Может быть, его так звали и в самом деле.
— Что ты читал из нашей литературы? — спросил Станислав.
— Меня поразила брошюра Ильина.
— Он — здесь! Я могу тебя свести с ним.
В маленьком бистро на улице Марп-Роз он говорил с Ильиным и еще раз испытал незащищенное одиночество перед победным сплочением ради высшей цели…
Одиннадцатый год
Часть каникул одиннадцатого года Павел Кордин провел в Кракове со случайным своим приятелем Кшыштофом Фабианом Адамским.
Кшыштоф Фабиан когда-то пробовал учиться в Школе Политехничной, но вовремя, под влиянием Феба, которого почитал истинным своим патроном, бросил занятия и сделался актером. Он наезжал в Лемберг (во Львов), где проживали его родители, посещал Школу, где были у него приятели, и возвращался в Краков.
Они ехали в первом классе, поскольку Кшыштоф Адамский, когда в его сафьяновом кошельке шевелились хоть какие-нибудь пенензы, ощущал болезненное беспокойство.
В их отсек никто не заходил, и все шесть мест были в их распоряжении. Пить они начали с отправлением поезда.
— Погоди! — поднял стакан Адамский после третьего звонка. — Мы не можем начать раньше расписания! Дирекция колейова нам никогда этого не простит!
На «ты» они перешли уже через час. За это время выяснилось, что Кшыштоф Фабиан Адамский предпочитает белое вино, брюнеток и студентов-техников. Кроме того, выяснилось, что он не любит жидув:
— Если я тебе скажу, Павел, что пан Езус не был поляком — ты мне поверишь. Я не люблю жидув в абстракции! Я — поляк! Я обязан не любить жидув. Но я люблю Боя-Желеньского! Кто может запретить поляку любить жиду в по отдельности?
— У тебя раздвоение души, — сказал Павел Кор-дин, — это потому, что ты — славянин.
— Иди ты к дьяволу! — закричал Адамский, наваливаясь с объятиями. — Во всей Ягеллонской библиотеке, куда ты, несомненно, полезешь глотать пыль вместо того, чтобы заниматься делом, ни в одной книге, ни в одной рукописи ты не найдешь описания такой цельной души, как моя! Выпей этот стакан и выслушай меня! Брось книги, в них нет проку!
— Ас чего ты учишь свои роли?
— Павел! Все стараются играть страдания Гамлета. А мне много не нужно! Я — длинный, как Мариацкая брама! А Гамлет был коротышка! Я все время страдал, что я длинный! А слова мне подсказывал суфлер! Я их даже не помню! Но спроси — кто лучший Гамлет в Кракове? И ты услышишь, что тебе ответят! Я ношу в себе что-то такое, что разрывает меня изнутри, как яблочный сидр пана Собаньского, которого вываляли в пуху за то, что он подсыпал в свое пойло какую-то дрянь! Ты любишь балаган? Я тебя познакомлю со Збышком Цыганевичем! У пего квадратные плечи! Ты когда-нибудь видел человека с квадратными плечами? Покажи твои плечи! Слушай! (Толкнул Павла Кордина так, что он отвалился на сиденье.) Мы с тобой можем выступать борцами! Братья Цыганевичи нас научат! Мы будем по очереди ложиться на лопатки, и толпа будет млеть от обмана, потому что обман — это единственное, от чего млеет толпа!
— Разумеется, — поднялся Павел Кордин, — но в толпе непременно найдутся умники, которые схватят нас…
— И пускай! Мы сядем в тюрьму, в крепость и убежим по веревочной лестнице! Запеченной в пирог! Ты видел — рядом едет паненка? Со старым паном… Она пришлет нам такой пирог, вот увидишь!
— Если ей позволит ее отец…
— Это не отец! Я уверен — это ее старый мэнж, за которого ее выдали насильно! Когда я вижу такие браки, я становлюсь социалистом! Я — социалист! А ты — социалист?
— Разумеется!
— В таком случае, мы просто обязаны допить эту бутыль! Ты никогда не был в Кракове, Павел!
— Зато я был в Париже.
— Прекрасно! Ты убедишься, какая это яма по сравнению с Краковом! Я тебя познакомлю с краковскими социалистами!
— Что ты врешь? Откуда ты их знаешь?
И вдруг Адамский совершенно трезво сказал:
— Павел… Я кое-кого знаю… Меня, конечна, не допускают в святая святых… На Висльную или на Свентэго Филипа. Но когда на меня сваливаются с неба пенензы, я передаю, сколько не жалко, на Свента Кшижа семь… На вязней[1] политычних… Как веревочную лестницу… Жаль, что мы с тобой прикончили эту пузатую пани (посмотрел на пустую бутыль), надо бы выпить…