И с облегчением рассмеялся:
— А вы, товарищ (телеграфисту), не бойтесь! Ничего не бойтесь! Это революция!
Он засеменил по комнате. Щелки глаз его сверкали точечно, скулы порозовели. Руки мешали ему, он совал их в карманы, закидывал под пиджаком за спину, цеплял большими пальцами проймы жилетки. И вдруг, как спохватился, замер на повороте:
— Товарищ главнокомандующий! Чего вы ждете? Отправляйтесь в Могилев и — немедленно!
Коллонтай рассказывала:
— Высокий представительный старик… Борода крыльями в стороны и мундир… Галуны… И тупой-тупой! А я — министр! А он — не пускает! Допущу, говорит, от начальства — нагоняй… Не велено!
Она беззаботно рассмеялась и добавила:
— Придется — завтра!
Юдифь резко встала. Коллонтай вздела брови:
— Что с вами, милочка?
— Я ничего смешного не вижу в вашем рассказе, Александра Михайловна, — краснея от смущения и четче, чем хотела, сказала Юдифь.
— Но такой тупой-тупой швейцар! — всплеснула руками Коллонтай.
Юдифь чувствовала, что старая красавица раздражает ее. Она сдержанно спросила:
— Где помещается министерство государственного призрения?
— Что вы хотите делать?
— Я хочу передать его революции.
— Вместе со швейцаром?
Увидев молоденькую барышню в кожаной тужурке, швейцар спросил с почтительным высокомерием:
— Что изволите искать, барышня?
Юдифь прошла мимо и стала подниматься по лестнице.
— Барышня! — двинулся было за нею швейцар.
Она обернулась:
— Поди-ка сюда, братец…
Швейцар удивленно, но послушно приблизился. Она стояла на ступеньке, глядя на него повелительно и вместе с тем просто, как и полагалось глядеть высокородным господам. Швейцар забормотал:
— Извините великодушно… Не признал-с.
Большевицкая тужурка смущала его.
— Все ли чиновники в департаменте?
— Никак нет-с, — поклонился швейцар.
Юдифь поднялась по лестнице в канцелярию.
— Господа, — сказала Юдифь, — мне нужны ключи.
— Это бесподобно! — воскликнул молодой чиновник в каштановых бакенбардах. — Господа! Нашей гостье нужны ключи! Смею спросить, для чего?
Юдифь холодно осматривала присутствие, лепной потолок, высокие продолговатые окна.
Чиновники веселились.
— Я жду, господа, — повторила Юдифь.
Молодой чиновник в каштановых бакенбардах подошел к ней вплотную и, подняв руку, прикоснулся к ос подбородку:
— Милочка…
И замер, почувствовав, как в его живот упирается дуло.
— Ключи! — четко и громко сказала Юдифь,
Чиновники побелели и стали выбираться из-за столов.
— Ни с места! — приказала Юдифь и, подняв голову к бледному, даже зеленоватому лицу, отороченному коричневыми бакенбардами, спросила: — Вы, вероятно, здесь самый главный красавец?
— Да-с, — стараясь не шевелить губами, ответил чиновник.
— Тогда благоволите распорядиться. Иначе я вас застрелю.
— Господа, — так же, не шевеля губами, произнес он, — господа… Умоляю вас… Отдайте ключи…
— Но за ними нужно выйти, — сказал пожилой лысый чиновник, — их здесь нет.
— Они, — начал было красавец, но пожилой перебил его:
— Их здесь нет…
— Idiot que vous-etes! Je vais appeler quelque un…[10]
— Vous ne quitterez cette chambre… Sinon je decharge ce pistolet sur mon vis-a-vis… Et peut-etre encore sur quelqu’un de votre compagnie…[11]
— Пардон, мадам, — пробормотал пожилой чиновник, — ву парлэ франсез…
— Ключи! — сказала Юдифь.
— Вы не имеете права! — истерично крикнул полный чиновник.
— Тише, господа, — прошептал красавец, — умоляю нас.
— Вы не герой! — крикнул полный.
— Может быть, вы станете на его место? — спросила Юдифь и спрятала пистолет.
Шатен вытер мокрый лоб:
— Нельзя же так шутить, право…
— Господа, — сказала Юдифь как ни в чем не бывало, — вы можете оставаться на местах и продолжать служить в этом департаменте, который отныне будет называться народным комиссариатом.
— Я согласен при одном условии! Если вы будете нашим министром, — сказал пожилой лысый.
И все рассмеялись искательно и облегченно.
В ноябре Москва стреляла по самой себе, главным образом, по Кремлю. Зацеплены были пушками Чудов монастырь, Никольская башня, снесена крыша с Беклемишевской. На Никольских воротах расколота чудотворная икона Николая Угодника. Снаряд влетел в Спасскую башню, задел механизм курантов, стрелки (обе) остановились на цифре «8». Попали снаряды в Борисоглебскую церковь на Поварской, в кадетский корпус, в Александровское училище. Москва крушила самое себя без петербургской чопорности, по-простому, как учил Мамай.
11
Вы не выйдете отсюда… Иначе я прикончу моего визави и, возможно, кого-нибудь из вас (