Недавнее пивное хулиганство на Одеонплатц подтвердило убежденность Карла Краузе в том, что монархисты непременно соединятся с наци. И социал-демократия будет наблюдать, потому что она прежде всего — оплот буржуазии против трудящихся масс. Правительство разогнало хулиганов и арестовало их вожака, но каждому было ясно, что социал-демократическое правительство симпатизирует националистам.
И пускай продажная социал-демократическая «Форвертс» заткнется! Она выходит на те же кровавые деньги, что и «Дойчланд», «Кёльнише Фольксцайтунг» и «Берлинер Тагеблат». Это должны знать даже в Баварии! У народа нет большего врага, чем социал-демократические болтуны!
Кстати, вожак этот на Одеонплатц оказался психически ненормальным, что особенно возмутило Карла Краузе: как он мог увлечь за собою даже тех, кого увлек! Два месяца прошло после пивной свалки, но Мюнхен галдел в своих пивных о неудавшемся народном перевороте[13].
Январь в Мюнхене был зябким, неуютным. Мокрый снег наваливался на неслетевшие с осени желтые листья, таял, обваливался и тек нечистыми потоками по аккуратной брусчатке. Желтоватые камни поблескивали как смазанные жиром…
Под Сенатской башней Кремля в промерзшей глине днем и ночью рыли могилу.
Место упокоения выбирали недолго, но горячо. Питерцы, разумеется, требовали, чтобы — на Марсовом поле, иные перед Смольным, но непременно в городе Ленина и назвать Питер Ленинском.
Из Симбирска подали голос: на Венце, над Волгой…
Москвичи знали — в Москве будет великая могила. Но где? Хорошо бы на Воробьевых горах — выше мест нет, — а над могилой соорудить памятник — каменную фигуру под бронзовым флагом, чтобы видеть на сто верст вокруг!
Но кто-то тихо, властно, как бы даже молча ткнул пальцем возле Кремля: здесь. И — все смолкло, назвали Симбирск Ульяновском, Петроград — Ленинградом, а не Ленинском и стало как-то легче: решено и — точка…
Бревна, горбыли, обаполы лежали поперек трамвайных рельсов. Подползали дровни, подъезжали моторы, подвозили тес, материю, инструменты, мастеров. Строгие люди выходили из автомобилей, смотрели нахмуренно, распоряжались и отъезжали деловито.
Толпа стояла вокруг, грелась у костров, стояла третьи сутки — не убывая — одни приходили, другие уходили, ждали молча, пытаясь догадаться — какая она будет, могила самого Ленина.
Красноармейцы похаживали в бараньих тулупах, не отгоняли народ, но и не подпускали близко. Только ночью на двадцать четвертое стали отодвигать толпу:
— Па-берегись… Сейчас рвать будут…
— Как это?
— Динамитом… Смерзлась земля…
Услыхав про динамит, толпа сама стала пятиться. Отошли от места работы плотники, землекопы, мастера. Прибыли на двуколке красноармейцы, засуетились, потащили ящик, провода. Делали все быстро — взрыв ахнул — никто не успел опомниться: полыхнуло пламя под башней, осветило алебастровую статую пролетария, нарисованную на стене женщину с веткой, живых людей и — рвануло в уши.
В притихшей ночи снова пошла работа.
Мальчуганы, шкеты, грелись у яркого костра, разложенного на трамвайных рельсах, смотрели на работу зачарованно. Худая одежонка не грела, но тепло пробиралось, оживляло, клонило в сон. Пламя костра достигало проводов и рвалось вверх, к черному звездному небу.
Плотники тесали бревно. Один парнишка собирал щепу, кидал в костер помалу, бережливо, старательно. Мальчонка этот был ясен очами, как святой Варфоломей. Личико его было и вовсе женским. Бородатый плотник поглядывал на него, вздыхал. Головка закутана дырявым платком, на худеньком тельце бросовая, гнилая ватная телогрейка, хлопья лезли из прорех, на ногах — валенки. Стоптанные, но еще пригодные. Спер, должно быть, от нужды, от отчаянья — по всему видать — не вор, чист душою и помыслом. Ах, горе-горе…
— Слышь… Как тебя?.. Поди-ка…
Мальчонка поднялся вмиг, как ждал:
— Меня, дяденька? Меня — Ондрюшка…
— Вологодский, что ли?
— Не знаю, дяденька… В Вологде был, точно, а откуда — не знаю…
— Ты вот что, Ондрюшка… Подсоби… Струмент, что ли, складывай… Чтоб, значица, под рукою был…
— И охота тебе? — сказал молодой плотник. — Сопрет ведь…