— Среди них нет такого, кто мог бы решиться на то, на что решался он… Троцкого вообще нет в Москве… Да им уже и не надо военного коммунизма… Они создали червонец, забивающий фунт! Я думаю, Троцкого они вообще прогонят. Зачем он им теперь?
— Как прогонят? — испугался товарищ Мишель.
— Этого я не знаю. Вы ведь служите в Вэсээнха, — пояснил Константин Михайлович, отправляя в рот срезок блина.
Раскольник уже читал по бумаге внятно, тихо, приподняв невысоко персты. Люди слушали, поджимаясь, съеживаясь и стараясь не дышать.
— И тогда, — читал раскольник, — во мне заходила плавная радость сознания моих сил, и тогда я стал мудрым в управлении своими движениями в голове отпечатался точнейший снимок Коренастого Человека…
Он сидел спиной к портрету, и те, кто находились перед ним, уткнулись бородами в стол, не решаясь поднять глаза. Те же, кто сидел на его лавке, втягивали головы в воротники, будто видели портрет спинами, согнутыми в благодатном страхе. А раскольник читал тихо, внятно, и два перста его дрожали возле горящей левой скулы.
— Я спрашивал других, они отвечали мне языком Вошедшего в меня Человека. Я удивился их знаниям, они — моему разумению…
Черновласый мужик, который потребовал полштофа с блинами, решился поднять голову, вздохнул, стараясь, чтоб не шумно, и закивал пегой в белых пятнах седины бородою:
— Истинно…
Тяжелая узловатая, как коряга, правая рука его сама поднялась было ко лбу — креститься — но не дотянулась: мужик покосился вокруг из-под черных бровей и только вздохнул:
— Истинно…
Хозяйка, чтоб не мешать, присела в изнеможении на лавку возле занавески, отделяющей кухню. Широко раскрытые глаза ее просохли. Она слушала, слегка подрагивая подбородком.
— И, выйдя на улицы, я, — читал раскольник, — увидел десятки тысяч таких, как и я, и они, как в рупор, куда-то вверх, мне казалось, во вселенную, повторяли: «Ленин жив! Жив Ленин!»
— Жив! — цокнув зубами, повторил мужик в заплатанной поддевке, втягивая седую — желтой седины с проплешиной — голову в лоснящийся ворот. — Жив!..
— Жи-ыв! — густо подтвердил, давя слезу, черновласый и, снова вздохнув, — на сей раз шумно, облегченно — решился: глянул на портрет и перекрестился раздумчиво, по-хозяйски, будто что-то припоминая. — Жив… Истинно жив…
Теперь закрестились многие, кто широко, кто мелко, но — без опаски, без боязни — будто крестное знамение, запрещенное комиссарами, вплоть до расстрела, оплеванное комсомолистами, вплоть до мордобоя, скощунствованное властью вплоть до выселения, — будто крестное знамение было вновь очищено небывалой этой ужасной смертью, от которой застыла земля и заныло нутро и заледенело все на свете.
— Жив!.. — запричитала хозяйка, снова заливаясь слезами. — Жив, о Господи…
Причитания ее взбодрили чтеца, прибавили силы и громкости тонкому голосу. Он поднял персты над головою и надрывно возвестил:
— И в этот момент, как в семнадцатом году, Он вышел на мои мозги, а также на мозги всех, от них вознялся, пророс в улицы, врос в небо и, как вселенной радостной плавью, ответил: «Я жив в тебе и в вас! Я Тот, Который в тебе и в вас. Я не умер».
Соленые слезы ели дубовую кожу лиц, и только раскольник горел сухим лицом, лучась сухими очами.
Зачарованный товарищ Мишель истово, честно пробормотал Константину Михайловичу:
— Стыдитесь… Фунт… Червонец… Какое кощунство…
— Русский человек, — ответил по-немецки Константин Михайлович, — сектант… Их глаубе[14], майнен герн, происходит очередное всепрощение… Теперь он — святой… Все забудется унд зайне идээн аух[15]… Бог успел сделать шаг вперед, апостолы уже не посмеют сделать два шага назад… Это тоже — евангельские времена…
— Варум[16]? — округлил глаза товарищ Мишель.
Константин Михайлович сыто наклонил голову к плечу, достал кожаный портсигар:
— Им теперь нужно держаться крепко за нэп. Прогнать Троцкого и — держаться. Иначе они пропадут.
— Абер варум Троцкого? — шепотом спросил товарищ Мишель.
— Надо на кого-нибудь свалить кровь, — пояснил сквозь зубы, зажимающие папиросу, Константин Михайлович.
Чужая речь привлекла внимание. Сидевший с краю поближе к столику крестьянин в буром суконном армяке, в подшитых старых валенках, шея обмотана некрашеным гарусным шарфом, в руках самодельный малахай, — обернулся к столику, посмотрел недобро маленькими, узко поставленными глазами, покатал под бородою желваки, встал, смело шагнул поближе: