— Это — железнодорожники, — пояснил товарищ Мишель и словно даже приосанился, обретя дело, — проводим их, постоим… Они идут в Колонный…
Павел Кордин остановился.
Толпа приблизилась и стала поворачивать на Цветной бульвар. Шинели, полушубки, ватные телогрейки. Люди шли, опустив головы, зябко грея руки в рукавах. Похоронный марш с цоканьем тарелок, с тонкими высокими взлетами обмороженных труб направлял их ход. Вслед за оркестром двое добротно одетых мужчин в суконных ватных пальто, в круглых шапках тяжело несли венок с фарфоровыми белыми и красными цветами, затейливо переплетенными металлическими листьями. Павел Кордин наклонил голову, чтобы удобней было читать слова на красной и черной лентах. «Мы скорбим… всеми трудящимися, о смерти… Ильича Ленина. Рыночный комитет гор. Харькова».
Два бородача купецкого вида в поддевках, в кушаках, в малахаях несли другой венок — не то незабудки, не то нарциссы из твердого чего-то. Лента на венке была белая. «От торговцев… ска Московской губернии. Дорогому Владимиру… скорбят все и заветов которого не забудут».
— С поезда, — пояснил товарищ Мишель, — а толпа пристроилась, чтобы попасть в Колонный… Неорганизованные организуются…
Оркестр был — по всему видно — любительский, несыгранный, и эта искренняя несыгранность почему-то больше всего тронула Павла Кордина.
Проводив глазами толпу с оркестром, товарищ Мишель вдруг придумал.
— На Трубной помещается столовая для безработных! Мы выпьем там чаю… С нас возьмут дороже, но это только справедливо — наценка идет в фонд Комборьбеза[17]! Пойдемте! Это даже хорошо…
Товарищу Мишелю нравилось все, что бы он ни делал, — философствовать, рыдать, отдавать двугривенные, мерзнуть, считать венки, страдать от того, что слишком медленно строят склеп, критиковать Троцкого за то, что он не удосужился прибыть в Москву, осуждать нерасторопность московского отца командира Муралова, восхищаться четкостью выправки войск и проникаться сочувствием к худой одежде мерзнущих в очередях…
Столовая для безработных находилась в полуподвале. Пищу (щи да каша) подавали по предъявлении мандата — книжечки безработного. Три непокрытых стола с лавками протянулись вдоль узкого помещения. Служили у столов сами безработные — надев фартухи.
Справные господа — один в бекеше, а другой в коже — обратили на себя бдительное внимание, однако без неприязни. Михаил Александрович и Павел Кордин присели с краю незанятого стола. За средним столом сгрудилась вся публика. Здесь были мастеровые, небольшие служащие, несколько случайно забредших мужиков деревенского вида. Все они ревниво слушали чтение усатого человека, державшего чуть поодаль от глаз газету.
Рядом с курсовой таблицей перевода дензнаков двадцать третьего года в червонный рубль напечатано было: «100.000 золотом выиграл безработный Шипицын».
Усатый человек — усы были пушистые, молодецкие, как у Буденного, — читал хорошо, бегло, и, видать, читал уже известие это не впервой:
— «Как известно, стотысячный выигрыш третьего тиража пал на облигацию, принадлежащую гражданину города Екатеринбурга Николаю Константиновичу Шипицыну — бывшему сотруднику бывшего сельскохозяйственного управления…»
Внимательно слушая, небольшой жидколицый мужичок небыстро развязывал ситцевую косынку, в коей находился примятый домашний хлеб — уже наполовину съеденный без ножа, и шматок сала — с полфунта, не более. Сало мужичок, видать, еще не трогал. Дослушал, поднял плешеватую голову, изумился:
— Неужто — золотом?
— Сказано же тебе — золотом, — неприязненно подтвердил малый конторского вида.
— За что ж ему такое, — ахнул мужичок и, даже отложив ножик, хлопнул себя по обеим ляжкам.
Усатый читал:
— «Тов. Шипицыну сорок лет. Он прошел трудную школу жизни…»
— Теперь — полегчает, — вставил хмурым голосом совсем молодой, бритый наголо парень из мастеровых. Усатый пренебрег перебиванием: