Литератор, не дождавшись ответа, пытался попасть взором в глаза Карла Краузе:
— Я имею в виду русскую жажду реализации и — безусловную правдивость (как будто спохватился, повторил), безусловную веру в то, что они делают…
— Не понимаю, — вздохнул Карл Краузе, — о каком разрушении вы говорите… Россия единственная в Европе страна, которая стабилизировала хозяйство. Не знаю, какова в этом роль Достоевского, но роль Ленина очевидна…
— О да! Да… Я скверно выразился… Я имел в виду эту историю на Одеонплатц… Какая-то кощунственная азиатская истерия перед истинно европейским Фельдгеррхалле… Это было похоже на санкт-петербургские митинги под церковью Исаакия…
Теперь он смотрел искательно. Карл Краузе не любил искательности.
— Что азиатское? — резко спросил он. — Тысяча бочек пива, выпитая для храбрости?
— Нет-нет! — заторопился литератор. — Безусловная вера в истинность совершаемого! Я ведь был, я видел. И слышал их вожака. Он показался мне диким эскимосским шаманом. Это было страшно!
— Мне не понятно, при чем здесь Достоевский или Ленин?
— О, это очень сложно… Я сам думаю над этим!
Подошел хозяин в кожаном фартухе, неся в тяжелых кулаках по три кружки с крышечками. Лицо хозяина было тоже баварским, пунцовым. Темные, сверкающие брильянтином волосы над небольшим ясным лбом были расчесаны, четкий пробор делил их надвое. В зубах дымилась висячая глиняная трубка тоже с крышечкою. На засаленной кожаной шлее фартуха прикручен был белый кружок с черным гаккенкройцем[18], новая, недавно появившаяся эмблемка националистов. Эмблемка удручила Карла Краузе.
Едва хозяин поставил кружки, появился Лундберг — маленький, верткий, с черными мышиными глазками и громоподобным голосом.
— Карл! — раскатисто сказал он, присаживать — Вы уже познакомились — прекрасно!
— Здравствуй, Иоганн! — дружелюбно сказал литератор. — Я почти угадал: наш друг не русский, хоть он и держит в руке эту газету. Он — коммунист, что, в общем, почти то же самое.
Франц Клюге заметно осмелел при Лундберге, искательность исчезла, в небольших светлых глазах появился признак отдаленной насмешки. Карл Краузе бросил газету под табурет.
— Русские коммунисты — наши друзья, — неожиданно пропыхтел дымом хозяин. — Немецкие коммунисты это свиньи, которые продались социал-демократам и англичанам. А русские коммунисты знают дело. Мне жаль Ленина, господа, мне жаль его жену, детей и всех русских… Их кондолире… Я знал его…
— Садитесь, Шульц! — загремел Лундберг. — Откуда вы знали Ленина?
Хозяин сел, положил голые волосатые руки с локтями на стол, повернул бычью голову, приказал негромко:
— Марта! Еще пару… Я знал Ленина, господа… Он пил у нас пиво. Еще был жив мой бедный отец… А я был совсем — вот…
Хозяин показал тяжеленной ладонью аршин от пола и вернул руку на стол.
— Откуда же вы знаете, что это был Ленин? — гремел Лундберг.
— Я узнал его на фотографии… Он полысел изрядно…
Хозяин провел ладонью по сверкающей голове. Трубка висела изо рта, не выпадая, цокая черенком по зубам.
Подошла Марта — тоненькая отроковица, поставила две кружки, присев в книксене. Хозяин погладил ее по кукольной спинке:
— Ступай…
— А почему вы считаете, что немецкие коммунисты свиньи? — подзадорил Лундберг.
— Потому, что они продались социал-демократам, — выпучился хозяин.
— Но Ленин — тоже коммунист! — не унимался Лундберг.
— Ленин — русский коммунист… У них называется — большевик, — пропыхтел хозяин. — Он делал дело… Он любил Германию… И дал нам золотой заем…
— Помнится, — сказал Карл Краузе литератору, — вы говорили об эре разрушения…
Франц Клюге учтиво улыбнулся:
— Я полагаю, вы присутствуете при подтверждении моих предположений…
Карл Краузе не понял.
— Немецкие коммунисты, — наконец решился он сказать заблуждающемуся хозяину, — не продавались социал-демократам. Они считают социал-демократов прислужниками крупного капитала…
— Немецкие коммунисты много говорят, — мрачно пропыхтел хозяин и, наконец, вынул трубку, чтобы глотнуть пива.
— Но Ленин был вождем всех коммунистов всех стран, — подзадорил Лундберг.
Хозяин пил пиво долго, должно быть, думал. Выпил всю кружку, утер указательным пальцем губы, сунул черенок в рот:
— Ленин знал дело… Может быть (посмотрел на Краузе), сударь — сам немецкий коммунист, но мне — все равно… Мне плевать… Я — честный труженик… Немецкая марка — дерьмо, шайсе, сами знаете… Англичане дорожатся своим фунтом, как пасторская дочка — целкой. (Тревожно обернулся на Марту — не слыхала ли?) А русские нам — золото! И мы поднимемся! И еще покажем англичанам и французам!