— Их зовут Юлия и Мария…
Сдержанность ее будто подбавила ему язвительного веселья:
— И оба сына (рассмеялся), то бишь обе дочери — революционерки? Презабавно! Мало того, что Бог не дал капиталисту прямых полноценных наследников, он толкнул в революцию и тех, кого дал!
Это было невыносимо, Юлия чувствовала, что возбуждает в нем интерес, но совместить его интерес с его тоном она не умела.
— Моя сестра едва ли станет революционеркой, — сказала Юлия, не понимая, как соответствовать этому тону.
— Как вы можете это знать? — спросил он как-то неожиданно отечески, тихо, серьезно, заинтересованно.— Как вы можете это знать, дорогая Юлия?.. Революция будет еще не скоро… Сколько ей лет?
Перемена эта принесла облегчение. Нет, она не права, он — добр. Просто у него такая манера. Неприятная, по вовсе не оскорбительная!
— Ей шестнадцать лет, — обрадовалась перемене тона Юлия.
— Шестнадцать плюс сестра — барышня из хорошей семьи — в бегах!
Нет, рано она обрадовалась.
— И как вы собираетесь жить?
Юлия вспыхнула. Нет, надо дать понять этому господину, что тон его — неприличен.
— Я обеспечена, — надменно произнесла она.
— Превосходно! Нам совершенно необходимы обеспеченные революционеры.
И шутливо приложил палец к губам.
— Мне кажется, — сдержанно сказала Юлия, — вам доставляет особенное удовольствие не воспринимать меня серьезно…
Он не переменился ни в позе, ни в лице:
— Вы хотите деятельности, я вас понимаю. Восемнадцать лет хороший возраст для ухода в революцию. Я воспринимаю это серьезнее вас.
— Владимир Ильич, — вспыхнула Юлия, — я, наверно, дурно воспитана…
— Ну вот! — снова развеселился он, встал и прошелся по скрипучему полу хрониска[2].— А теперь вы ставите в неловкое положение торговый дом «Берг и сыновья!» Можно подумать, у вас не было гувернанток! Дорогая Юдифь! Вы еще убьете своего Олоферна! Не отчаивайтесь!
Юлия смело сказала, как ровне:
— В детстве мне подарили для этого саблю. Почти настоящую.
— Боже мой! Кто же?
— Это был Коршунов!
— Социалист-революционер? — с дурашливой таинственностью спросил он, опасливо оглянувшись.
— Нет! — по-детски вскрикнула Юлия, принимая игру.
— Октябрист?
— Нет! — хлопнула она ладошками.
— Кадет?
— Нет!
— Националист?
— Нет!
— Неужели монархист? — попытался он испуганно расширить глаза.
— Капиталист Коршунов! — воскликнула Юлия, пристукнув каблучками. — Папин приятель!
— А-а-а! Коршунов! Пароходы, хлебный экспорт, южные заводы? Слава богу, хоть не монархист! Типичный октябрист! Кстати, «Артур Берг и сыновья» — тоже октябрист?
Юлия удивилась, ресницы достали до бровей. Красный рот сложился в пухлую трубочку.
— Я не знаю…
— Как же вы не знаете, к какой партии принадлежит ваш отец? — полусерьезно спросил Ильин. — А туда же! Играете в загадки-разгадки!
— Я думаю, — неуверенно проговорила Юлия, — он ни к какой партии не принадлежит.
— Не может быть! — решительно метнул указательным пальцем, — В России все расписаны по партиям! Все, у кого есть котелок и шуба, непременно записались в какую-нибудь партию! У господина «Берг и сыновья» есть котелок и шуба?
— А у вас есть котелок и шуба? — куснула Юлия и вспыхнула, удивившись своей дерзости.
— Вы любите своего отца, — очень серьезно и даже печально сказал Ильин, откинулся на спинку стула и вытянул ноги, сунув руки в карманы. — Классовая борьба сложна еще и тем, что баррикады делят комнаты… Все это не так просто… Все это — архисложно… Но (он как-то повеселел) назвался груздем — полезай в кузов, а?
Она блеснула глазами, ожидая шутки.
— А глаза у вас — заячьи! Этого вам Коршунов не говорил, надеюсь?
— Представьте себе — говорил!
— Негодяй! И здесь он опередил меня! Нет, с октябристами надо кончать!..
На тесных улицах, в подворотнях старого Кракова, в закутках каменных контрфорсов, подпирающих древние стены, старые еврейки в рыжих париках, в платках, завязанных за ушами, торговали фасолью, бобами, горохом, присыпанным перцем. В плоских плетеных корзинах лежал насыпью их теплый влажный товар. За одну центувку — два граненых стаканчика. В больших широкогорлых бутылях в мутном белесом рассоле плавали моченые яблоки. На жестяных противнях лежали квадратные маковки — из мака, из орехов на меду. Торговки отгоняли мух и ос нечистой ветошью.