— Пане Романе? — обольстительно заворковала хозяйка, стукнув по закрытой белой двери костяшками пальцев. — До пана, проше пана.
Малиновский открыл дверь, увидел Юлию и пробормотал:
— Прошу… Прошу прощения…
Хозяйка задержалась, оценила гостью и, понимающе глянув в нетвердые глаза постояльца, нехотя удалилась. Выходя, она обернулась и тихо притворила за собою дверь.
— Доброе утро, Роман Вацлавович, — сказала Юлия и прошла в комнату. Шаркая туфлями, надетыми на огромные нечеловеческие ступни, Малиновский прошел вслед, плотно закрывая дверь.
Комната была маленькая, меблированная. Два венских стула возле комода и многозначительный балдахин, в котором помещалась кровать под сетчатым с нашитыми цветами покрывалом.
Юлия стояла в шубке, сунув руки в муфту.
— Это какой мех? — вяло спросил Малиновский, протягивая к муфте длинный несуразный палец.
— Это куница, — сказала Юлия. — Старик просит собраться не в двенадцать, а в два. Скажите Муранову.
— В два? — переспросил Малиновский, гладя муфту. — Почему в два? Зачем в два?
Юлия ясно посмотрела ему в глаза:
— Затем, что в два.
Малиновский положил ей на плечи ладони:
— Почему это в два?
Она смотрела на его неподвижное бесстрастное лицо. В небольших неясных глазах появилось вороватое оживление.
— Роман Вацлавович, — ясно улыбнулась Юлия, — вы что, нездоровы?
— Почему это — нездоров? — тихо спросил Малиновский, не отнимая рук.
— Ах да! — стряхнула она его руки и рассмеялась, — поняла! Это вы ухаживаете?
— А вы не ухаживаете? — еще тише спросил Малиновский, обхватил ее руками и клюнул в шляпку. — Давайте поухаживаем…
И опрокинул ее на кровать. Кровать скрипнула.
Юлия смеялась, не вынимая рук из муфты. Малиновский осклабился, принимая ее смех как поддержку, и полез задирать юбку, отороченную полоской меха.
Юлия с силою вытащила из муфты теплый маленький маузер.
Малиновский догадался, чем она тычет ему в живот, обмяк и поспешно сполз с нее.
— Вы измяли мой туалет, — сказала Юлия, поднимаясь.
Малиновский стоял перед нею удивленно и испуганно. Кивнув на пистолет, он спросил:
— Номер один?
Юлия встала на ноги. Тяжелая юбка с оторочкой опустилась сама собой.
— Послушайте, — сказала она, пряча руку с пистолетом в муфту, — совещание в два. Когда-нибудь вас повесят, господин депутат, потому что вы — прохвост.
— Я не прохвост, — Малиновский повысил голос, — если хотите знать, я плевать хотел на ваши цирлих-манирлих! А вы — барыня!
— Так вот, запомните, господин депутат, что я — барыня, — холодно перебила Юлия, — а вы — холоп. И останетесь холопом, пока вас не повесят на воротах за казнокрадство!
Она толкнула плечом незапертую дверь.
Пани хозяйка отскочила от дверей, ойкнув:
— Матка боска!
Юлия посмотрела на нее участливо:
— Hex пани возьме цось зимне до чола…[3]
— Дзенькуе бардзо, — пробормотала пани хозяйка, держась за лоб…
Юлия бежала по плиточному тротуару, на который налипал ленивый краковский снежок, налипал мокро, стаивая к аккуратным неглубоким канавкам.
Что это было? Почему она была так покойна и холодна? Что это было? Наверно, это и есть насилие. Юлия вспыхнула изнутри, как взорвалась горячим омерзением. Он хотел ее изнасиловать! Но ей было смешно и ни капельки не страшно! И не стыдно! Было гадко — и все. Малиновский не испугал ее, не взволновал, не унизил — он был ничем, он был просто неудобством, которое следовало устранить. Конечно, она не стреляла и не выстрелила бы, но в том-то и состоял эффект обладания оружием, что оно действовало само собою, одним своим видом, оно опьяняло того, кто держит его, и повергало в прах того, на кого нацелено. Оружие было сильнее приказания, могущество его казалось мистическим, всесокрушающим.
— Вам он понравился? — спросила Крупская, глядя, как Юлия стаскивает перчатки.
— Я не понимаю, что в нем нашел Владимир Ильич, — пожала она плечами.
— Вы ошибаетесь, милая Юдифь. Он сумрачен и неприятен на вид, но Володя очень высоко ценит его…
— Возможно, Роман Вацлавович не успел проявить при мне те качества, за которые его ценит Владимир Ильич, — улыбнулась Юлия, — но зато успел проявить другие.