Память Юлии мутилась томливой догадкою — она все это видела — на полотнах, в мраморе, в бронзе, но только сейчас остро ощутила бедрами, ногами, низом живота, затвердевшей грудью, что все, что она видела, отстранении— теперь касается ее и касается неотвратимо.
— Господи! — вдруг охватила голову Юлия. — Господи, вразуми!
И кинулась на кровать.
Она рыдала шумно, выплакивая что-то тяжкое, неохватное. Рыдание утомило ее, она вздыхала порывисто, безучастно, из последней силы повернулась на бок и бессмысленно уставилась в след гвоздя на обоях. Юлия вздыхала, трогала пальцем след, бессильно опускала руку — рука мягко падала на покрывало. Она старалась думать об этом следе: зачем здесь понадобился гвоздь? В небольшой, незаметный разрыв синей тисненой бумаги проглядывала штукатурка. Почему она не замечала этого раньше? Но сильнее всего было — Господи, вразуми…
— До панны, — услышала она голос хозяйки за дверью и вскочила: сейчас кто-то войдет. Кто?
— Кто? — спросила она сухими губами.
И изумленная кинулась к двери: в дверях стоял Павел Кордин.
— Па-вел! — закричала Юлия и затряслась плачем. — Павел! Боже мой! Па-вел!
Она охватила его, вминаясь в него щекою, ухом. Павел Кордин мягкой ладонью заставлял ее поднять лицо. Она послушно посмотрела в его глаза. Он молча, не отпуская ее затылка, осторожно извлек другой рукою платок и стал утирать ее щеки.
— Ю, — сказал он наконец, — я — здесь…
И наклонил голову набок, к плечу, по-собачьи.
— Павел! — снова вскрикнула она, но уже смеясь. — Па-вел! Ты — здесь!
Хозяйка стояла в дверях, улыбаясь широким добрым лицом.
— Фрау Слонек, — наконец увидела ее Юлия, путая польские и немецкие слова, — дас ист майн Пауль. То ест муй мэнж! Пани Слонек!
— О! — всплеснула пухлыми ручками хозяйка. — Ихь бин зэр глюклихь!
И подкатилась, простодушно привалясь к ним:
— О то добже, о майне киндер! Как это славно, что вы, наконец, здесь, достойный герр Пауль!
Она выкатилась из комнаты, вздев руки и покачивая седым кренделем забавной своей прически.
С Любича тянуло сытым солодом. Пивоваренный завод уткнулся длинной трубою в серенькое краковское небо. Коричневатый дым лениво волокся во влажном воздухе.
Там, в России, в империи еще был февраль, а здесь уже начался март, первый весенний месяц. Торговки на площади Двожца продавали горные цикламены — свежие, робкие предвестники лета выглядывали из плетеных кошелок на Божий свет.
Было тепло.
Старый шарманщик в мятой закопанской шляпе с перепелиным перышком крутил ручку, напевая нечистым голосом под хлюпающие звуки:
Одноногая шарманка покачивалась от верчения ручки, в лад печальному напеву, вздрагивая от пустого сипения на пропущенных, обломанных звуках.
— Зачем вы уезжаете? — печально сказал Адамский. — Там, в России, холодно… Мне кажется, там всегда холодно…
Юлия томилась нетерпением. Холодно? Пустое! Она купила Павлу и себе пуловеры. Что будет в России, она не думала. Нужно ехать. И — поскорее. Павел Кордин старался гнать от себя видения. Адамский развлекал их вспышками актерского веселья:
— Мы — Мариацкий костел, милая панна Юлианна! Одна колокольня выше, другая — ниже! Павел! Обещай мне подрасти! Когда ты вернешься, мы будем изображать Свентого Стефана или саму Нотр-Дам де Пари!
На светлых глазах Адамского появились веселые слезы:
— Павел! Ты — Чингисхан, татарин! Ты умыкаешь из Кракова совершенство красоты! О, дорогая панна Юлианна! Вы увозите мое сердце! Я не поклонник этого умника Вильяма Шекспира, я слишком длинный для того, чтобы играть его героев. Они все пузатые и коротышки! Но сейчас вы видите перед собою лучшего Ромео, о милая Юлия! Я готов отрубить свои ноги, чтобы вам не приходилось задирать свою прекрасную головку!
— Адамский, вы болтун…
— Еще раз повторите эту истину!
— Охотно. Адамский, вы — болтун.
— Павел! Когда мы выслеживали эту прекрасную даму — я не чувствовал себя соглядатаем! О нет! Мы были поэты!
— Повстречал! Русское слово в польской поэме! По-встре-чал! Спот-кал!