— Убирайся прочь, филер! Да здравствует республика!
Городовой робел чернявых, чуял нутром — политические. Он перетаскал в часть немало народу, кого за не-потребность виду, кого за драку, кого по пьяному делу. Попадались ему и карманники, и мошенники — много перевидал он за двадцатилетнюю службу в столице. И все это были людишки понятные, ясные до дна. Пьяные трезвели, драчуны стихали, карманники каялись, мошенники дурили, но и дурость их была необидной, занятной даже. Рукоприкладство они сносили как бы по-семейному — терпя и не возражая. Словесами не бросались, жалобами не грозили. Зла к ним не было никакого. Иного — особенно из посадских почище — доведешь до дому, еще и на чай-сахар даст, почесывая битый затылок. Людишки эти понимали городовую службу. Иной верзила — медведь — не то что затрещину — смотреть страшно, а — терпит, только буркалами хлопает, понимает — власть, надо терпеть. И — без разговоров, без умничанья, без этих словес, от которых в бесхитростном сердце происходит одно огорчение.
Политические терзали душу простого человека, как немыслимое божье наказание. Были они из господ, вроде начальства — то есть ни-ни, руки прочь и помыслить не смей. Но, с другой стороны, начальство велело выискивать их, а доставишь в часть — разговаривают, как ровня, «вы», «сударыня» и все такое. И тайная мысль теплилась в душе городового, как лампадка перед темным образом: уж не сговорились ли господа мучать верных слуг своих бессовестной господской игрою? Должно быть, так, потому что обыкновенного арестанта и лупи, и в карцер — будто так и надо. А вокруг этих — непременно шум. Содержать особо, книжки давать, свидания допускать, и — терпеть от непонятных словес, от ехидных улыбочек, от глумления, от барской недотрожливости.
Вот и эта — смотрит ясно. Дитятя видать — изголяется, забавляясь господской своей забавою:
— Вив ля репюблик!
А рядом — жидкобородые студенты, курсисточки в птичьих шляпках, и все ликуют, как ребятишки перед пряником:
— Вив ля репюблик! Да здравствует республика!
И — мало того — как по знаку, как сговорились, песню! Ту самую, крамольную, которую никак не дозволено, но которую уже второй день, по повелению того же начальства, дуют все гарнизонные трубачи:
— Алонз анфан де ля патри![7]
Слава Богу, хоть не по-русски.
Ах, господа… Казаки за такую песню — шашкой плашмя, и царапнет — не беда, а тут гарцуют казаки, будто не слышат, будто медведь ухо отдавил. А из засыпанной цветами кареты, как из катафалка (прости, Господи), черненький небольшой человечек, лысенький, бороденка-усики, вздымает новую шляпу, машет ручкой, отзывается улыбкою, слушает с приятностью на розовом лице.
— Вив ля репюблик! Форме во батайон! Лежур деглюар эт арриве!
И не выговорить барскую несказаль!..
При памятнике генералиссимусу князю Суворову, возле которого тоже — и алонз, анфан и вив ля репюблик — кавалькада свернула на Троицкий мост. Красные черкески приплясывали вдоль набитых цветами экипажей, сопровождали гостей прямой дорогою через Неву в Петропавловскую крепость, как политических…
Вечером того же дня на Русском Рено, на Путиловском, на Брянском полиция разгоняла мастеровых: ходили с красным флагом, пели все ту же песню, но уже понятно, по-русски:
Война возникает неожиданно. Ее могут ждать, к ней могут готовиться, ее приближение может быть столь очевидным, что уже нетрудно определить не только год, но и месяц ее ужасного начала. Но всегда, во все времена война вспыхивала неожиданно.
Поэтому вчерашние друзья, внезапно ставшие врагами, вполне обоснованно могут проклинать друг друга на миру за вероломство.
Войны вспыхивают от того, что накапливается энергия, предназначенная для утоления кровью. Разумеется, энергия эта вбирает в себя и экономические, и территориальные претензии, и подспудные тайные уговоры и заговоры, и ожесточенное соревнование промышленности, и все остальное, что именуется скользким словом «политика». Разумеется, энергия эта вбирает в себя безрассудную корысть, плотский эгоизм наиболее активных сынов нации, которые, собственно, и вершат ее судьбу. Но все-таки для начала войны необходимо, чтобы предназначенная для нее энергия переполнила или хотя бы наполнила чашу.
Убийство в Сараеве Австро-Венгерского кронпринца Франца Фердинанда, может быть, и сошло бы с рук еще два-три года назад. Кронпринц был стар, в его возрасте государи завершали царствования, а он даже еще и не начинал, терпеливо дожидаясь, пока преставится небывало долголетний Франц Иосиф, занимающий венский престол вот уже шестьдесят шесть лет. Габсбурги еще совсем недавно веселили публику самим своим существованием. Их лоскутная империя держалась Бог весть чем, не было в Европе языка, который не звучал бы там, как дома.