Берега Двины,
Полоцкая земля, Русь
Красные отблески костра пятнали утоптанный снег, играли на скуластых узкоглазых лицах, превращая их в маски неведомых идолов. Нукуры негромко переговаривались, занимаясь каждый своим делом: кто-то точил саблю или меч-мэсэ[108], кто-то чинил конскую упряжь, увлеченно орудуя шилом и дратвой, кто-то латал дырки в прохудившейся одежде. Конечно, для отважного баатура война – мать родная, дальний поход – возможность увенчать себя и свой род немеркнущей славой, но без женских рук приходилось тяжело. Кто станет следить за чопкутом[109], если в нем вдруг рукав отрываться начал? Кто поднесет архи[110] усталому воителю? Кто снимет сапоги, накормит, обласкает, спать уложит? Кто будет восторженно цокать языком, слушая рассказ о странствиях, сражениях и походах у очага теплой юрты, наполненной запахом жареного мяса и радостью – кормилец и герой вернулся с победой, привез много добычи.
Воин должен холить коня, чтобы тот не подвел его в пылу сражения, ухаживать за саблей, чтобы не притупилась и в ножнах не застряла, беречь верный лук, чтобы не отсырела тетива, не потеряли убойную силу крутые рога, расправлять оперение стрел, чтобы не заломилось, не слежалось, не отправило крылатую смерть мимо цели. Но, как ни крути, в походах приходится самому и кормить себя, и рваную одежду штопать.
Верные нукуры, отправившиеся в поход вслед за Кара-Кончаром, не роптали на судьбу. Вернее, в открытую не роптали – знали, что с их предводителем, горячим и скорым на расправу, шутки плохи. Но верный Бургут доносил: мол, не сильно довольны воины, истосковались по теплым юртам и женской ласке, по горячей сюрпе[111] и хмельной архе, по настоящим сражениям и богатой добыче.
Федот, предпочитавший, чтобы его именовали татарской кличкой Кара-Кончар, недовольство своих спутников мало праздновал. Уговаривать не собирался. Не нравится – пошел вон! Это в лучшем случае. В худшем он мог на месте порешить бунтаря. И они отлично это знали. Потому молчали, преданными глазами глядя на предводителя. В конце концов, чтобы сломать дух матерых степных волков, потребовалось бы что-то более страшное, чем ночевки под открытым небом у костра, отмороженные носы или подведенное с голодухи брюхо.
Шаман Джерби, усевшись на кошме, закрыл глаза и завел тихую, заунывную песню без слов. Со стороны посмотришь – ни за что не догадаешься, просит ли он Великое Небо о помощи и снисхождении или просто вспоминает родной кюриен[112]. Нукуры поглядывали на него искоса, и разговоры затихали сами собой. Это только кажется, что Джерби никого не видит, ничего не слышит. На самом деле он мгновенно узнавал о самых маленьких признаках недовольства среди степняков. А там мог кого-то пожурить по-отечески, как старший товарищ, а на кого-то мог и Кара-Кончару донести. Так что воины предпочитали не болтать попусту, а своими делами заниматься. Кривоногий Турген время от времени переворачивал тушки четырех тетеревов, подстреленных по дороге. Хорошо все-таки, что западные леса изобилуют добычей – зверем и птицей. Ордынец, родившийся с луком в руках, с голода не помрет. Хотя с лесной птицы не разжиреешь, а охота на лося или оленя требовала задержки в пути, чего Федот позволить не мог. Он и так считал, что они отстают от московских дружинников, упрямо стремящихся на закат.
Кара-Кончар еще раз посмотрел на притихших нукуров и отвернулся. Он никогда не сидел рядом с ними у огня – верный Бургут разводил в стороне маленький костерок, где баатур мог спокойно поразмыслить, не отвлекаясь на суету простых воинов.
Он не жалел бойцов, вздумавших довериться ему, но не жалел и себя. Жизнь – это борьба. Жестокость – единственное, что помогает выжить. Несправедливость, жадность, властолюбие правят миром. Чтобы чего-то достичь, нужно сражаться. Не убьешь, так убьют тебя… Люди ничем не отличаются от волков. Чтобы стать вожаком, нужно загрызть того, кто водил стаю прежде тебя. Чтобы удержаться в вожаках, нужно раз за разом убивать каждого, кто посмеет оспорить твое место.
Кара-Кончар как нельзя лучше отвечал этим требованиям.
Уродился он крепким мальчишкой. Третий сын шорника из тверского посада с малолетства знал, что нет у него в жизни иного пути, как гнуть спину над кусками кожи с дратвой и шилом в руках. А что? Дело нужное и полезное, но… Не лежала у Федота душа к мирным заботам, и все тут! Ничего не поделаешь! Как можно кривить спину, ковыряясь при лучине с рваными постромками и гужами, когда другие получают княжью милость и награды?
Когда мальцу сравнялось двенадцать зим, в посаде пополз слушок, что есть-де в лесах под Тверью удивительный отшельник, который драться умеет лучше любого дружинника или даже ближнего боярина, хоть рукопашным боем, хоть оружным. Федот раздумывал недолго. Сбежал из дому. Скитался. Просил Христа ради кусок хлеба, а случалось, и воровал, что плохо лежит. И все расспрашивал, расспрашивал, расспрашивал…