Никита слушал не перебивая. Только искоса поглядывал на не в меру горячего Улан-мэргена – не вспыхнул бы тот, как сухая солома, не наговорил бы дерзостей. Но, видно, в Орде, так же как и на Руси, с малолетства вколачивали почтение к старшим по возрасту. Нравится тебе человек или не нравится, боишься ты его или нет, ненавидишь или любишь пуще отца родного, слушать надобно не перебивая. А иначе и быть не может. Если уважение к старикам в молодых сердцах исчезнет, в одночасье весь мир обрушиться может.
– Значит, Никита – это ты? – глянули прямо в душу отражающие пламя костра глаза Финна.
– Я.
– Парень с куклой, я так и представлял тебя. Или почти так. Котел много не кажет…
– Это не я! – скороговоркой зачастил Вилкас. – Это не я рассказал. Он сам знает. Он многое про нас знает.
– Чаровник, что ли? – удивился Никита.
– Ну вот, и ты туда же, – усмехнулся в седую бороду Финн. – Не чаровник я. И не колдун. Чтобы тебе понятнее было, можешь меня знахарем считать. Знахарь – в любой земле человек уважаемый.
– Zynys, – подсказал литвин.
– Можно и так говорить. Смотрю я на вас, вьюноши, и сердце радуется. Сыновья трех разных народов, а подружились. Помогаете друг дружке, готовы в сражении спины прикрыть.
– Эх, кабы так по всей Руси было, – вздохнул Никита. – Может, мир и достаток наступили бы? А то князья знай грызутся…
– А у нас чубы трещат, – кивнул Вилкас.
– Может, когда-то и настанет такое время, – поразмыслив мгновение, сказал Финн. – Только, как ни вспоминаю я историю держав и народов, никак не могу вспомнить, чтобы благолепие хоть немного продержалось бы… А я долго живу.
– И сколько тебе годков, бабай[124]? – не удержался-таки Улан.
– Ой, много, улым[125], – в тон ему ответил старик. – Ты себе и представить не можешь.
– А я попробую.
– Темучин еще зеленым юнцом чужих овец пас, а у меня полная борода седых волос была.
– Ой-е… – присвистнул ордынец. Уставился на Финна с недоверием.
Никита тоже усомнился в словах нового знакомца. Как такое быть может? Триста лет ему, что ли? И после этого заявлять, что не чароплет?
– Вижу, вьюноши, что заронил я в души ваши зерно сомнения, – покачал головой Финн. – Это нехорошо. Надо исправлять. Слушайте меня…
И он неторопливо повел рассказ, часть которого Вилкас уже слышал раньше, но за хлопотами и насущными заботами так и не удосужился поведать друзьям. Может быть, через пару дней пути, у ночного костра, припомнил бы и пересказал, чтобы скрасить скуку. Но теперь парень даже радовался, что Никита и Улан услышат невообразимую историю оборотня из первых уст. А то еще на смех подняли бы, чего доброго…
Финн говорил неторопливо, подбирая простые и понятные слова, понимая, что сидят напротив него не мужи ученые, а отроки, совсем недавно вступившие во взрослую жизнь. Он рассказывал об оборотнях, испокон веков живших во всех землях, рождавшихся среди всех народностей – и у славян, и у франков, и у германцев, и у латинян с греками. Об их нелегкой жизни. Легко ли приходится, когда все вокруг считают тебя кровожадным чудовищем и так и норовят вилы в бок всадить? О том, как появляются истинные оборотни, получившие искру дара – или проклятия? – от далеких предков. Прародителем всех, кто может в звериную шкуру переодеваться, Финн назвал то ли человека, то ли бога языческого, некогда жившего на берегу теплого моря, неподалеку от Царьграда. Звали его Протеем. Любил он плавать в море тюленем или дельфином, а на берегу отдыхать в образе человека. Что это за звери такие чудные, Никита мог только догадываться, но Вилкас сказал, будто видел похожих, когда к Варяжскому морю путешествовал.
По словам Финна выходило, что часть людей, хотят они того или не хотят, несут в себе способности к оборотничеству. И узнают об этом в довольно зрелые годы. Хотя кое-кто может научиться перекидываться зверем еще в детстве.
– Взрослый, ежели первый раз обернуться надумает, мучается после, – покачал головой старик. – Огневица с лихорадкою вцепиться могут, что когтями. Не позавидуешь. Иной и помереть может, если не найдется под боком знахаря, что сумел бы помочь. А иной душу бессмертную таким грехом покрывает, что уже не отмоешь и не отмолишься.
Любослав, услышав речи спутника, поежился и втянул голову в плечи.
– Счастье, когда не успевают они покалечить или убить слишком уж много народу. Лучше, конечно, вперед поспеть, упредить беду… Ну да не всегда это удается.
– Погоди, почтенный Финн, – выдохнул Никита. – Я что-то не пойму. Это что, выходит, оборотни от оборотней же людей защищают?