– А не Жоффреем де Тиссэ его звали? – будто невзначай осведомился Вилкас.
– Да леший его упомнит! – отмахнулся хозяин. – Молился на латинском, как немцы… И еще, что ни скажи ему, что ни подай, нос воротит и бурчит: «Мёр саваж, мёр саваж…»[130] Тьфу ты! Хоть язык полощи!
Парни переглянулись.
– Он, – шепнул литвин. – Он самый. Он так завсегда бранился, ежели грязь видел или избу курную. Дикарями русских людей звал за то, что избы и терема из дерева строим, а не из камня, как у них принято. А уж как о бане отзывался – я смеялся, чуть кишки не порвал. Говорит, они там в дыму, в чаду, словно черти в преисподней, инферно, по-ихнему. Дикари, говорит, а сам раз в полгода в лохани ополоснется…
– Неужто так свезло? – не в силах поверить, пробормотал Никита. – Чует мое сердце, не зря рыцарь Жоффрей тогда сбежал от смолян. Человек с чистой совестью среди ночи не побежит, да еще с колдовством…
– С каким еще колдовством? – немедленно встрепенулся Ванька Паленый. – Ты мне бросай тут ведовство разводить!
– Это мы тут ведовство разводим?! – воскликнул литвин и грозно сдвинул брови. – А кто чародея поил-кормил, а?! Этот рыцарь – колдун! По приказу смоленского князя, Александра Глебовича, его следует немедленно изловить, связать и княжьим дружинникам передать! На то и грамотка припасена! – Он похлопал себя по груди.
– А пособников чародея, – подхватил его игру Любослав, – бить плетьми и продать в холопы!
Лицо хозяина побелело, а шрам стал синюшным. Ванька проворно сполз с лавки, бухаясь в ноги Финну.
– Не погуби, батюшка! Не по злому умыслу, а только по глупости и темноте беспросветной! Не дай в обиду! Век буду Бога за тебя молить! Ноги мыть и воду пить…
Выкрикивая неожиданно визгливым голосом, он непрестанно ударялся лбом об пол, да так искренне и старательно, что Никита всерьез испугался – не разобьет ли?
– Или убьется, или покалечится… – еле слышно прошептал Вилкас.
Вместе с клубами чада и копоти в зал ворвалась Ванькина жена. Очень быстро сообразив, что к чему, она рухнула на колени рядом с мужем и завыла тоненько и противно:
– Сми-и-илуйся, боярин… Не погуби-и-и души безви-и-инные…
– А ну тихо! – рявкнул Любослав, ударяя кулаком по столу. Ножки, казалось, слегка подогнулись, а столешница опасно заскрипела. – Устроили тут, понимаешь!
Паленый замер, не донеся полвершка голову к полу. Подобострастным взглядом побитой собаки воззрился снизу на Финна.
– Прощу вас, так и быть… – проворчал старый оборотень. – Но только потому, что недосуг мне в Смоленск вас волочить, к Александру Глебовичу. Грех отмаливать будете. Три года и три дня даю вам поста и молитв. Уразумели?
– Уразумели, батюшка, уразумели…
– Но в благодарность вы мне быстро и без утайки поведаете, что за мадьярский купец тут был. И во всех подробностях. Глядите у меня!
Финн поднялся, вытянувшись во весь свой немалый рост, и вроде бы достал макушкой до грязных балок.
Ванька пополз к нему, будто огромный жук, норовя поцеловать онучи.
– Стой!
Хозяин послушно замер.
– Поднимись и говори! Да смотри у меня – узнаю, что наврал!
Распрямив спину, но оставшись на коленях, Паленый зачастил, стремясь выложить все, что знал, изо всех сил борясь с желанием приукрасить хоть чуть-чуть, для большей весомости, свои признания.
Третьего дня, по его словам, рыцарь-франк завтракал после ежедневного утреннего упражнения с мечом. От всего рожу воротил – то ложка ему грязная, то яичница подгорела, то хлеб не такой… Вдруг на дороге зашумело, загремело. Кони ржут, люди ругаются не по-нашенски. Вошел боярин – дородный весь из себя, в шубе богатой, шапка с пером птицы заморской, усы… В общем, все как полагается именитому боярину. Но назвался купцом. С ним охранники с именами чудными.
– Дьёрдь, Лайош… – подсказал Никита.
– Да кто их запоминал? – беспечно отмахнулся Паленый.
И продолжал увлекательный рассказ.
Мадьяр много было. Дюжины две, если со слугами и с конюхами. Груз везли на санях, а отдельно – балок закрытый. Вот купец Андраш – услышав это имя, Никита встрепенулся и обвел взглядом друзей – перво-наперво потребовал комнату отдельную, да чтобы чистую и теплую. И чтобы запиралась к тому же на засов. Он-то, Иван то есть, бегом бабу погнал готовить все по требованию богатея, а сам тут крутился. Слышал, как мадьяр подсел к рыцарю, поздоровался вежливо и долгий разговор завел.
– О чем говорили-то?
– Комната ему зачем? – в один голос спросили Вилкас и Никита.