Комната ему для боярышни именитой, которая с ним путешествует, пояснил Паленый. Ее после из балка вывели и с большущим почтением наверх проводили. Чтоб отдохнула с дороги.
– Баба моя ей после два ведра воды горячей отнесла да лохань. А купец еще ругался, что не торопимся мы…
– Девица хороша собой, слов нету… – вмешалась хозяйка. – Токмо злая! Так глазами и зыркала по сторонам. Попал бы ножик под руку, точно всадила бы купцу в брюхо.
– За ней два охранника приглядывали, а после у дверей сторожили, да один с заднего двора за окном следил. А тот Андраш прямо млел, когда на нее смотрел. Все говорил «инштар»[131] да «лекем»[132]. И глаза закатывал…
– А конь с ними был? – воскликнул Улан-мэрген.
– Какой конь? А, конь… Было много коней.
– Да нет, ты не понял! Красавец конь, будто из золота отлитый, был?
– Не знаю, не глядел я…
– А что ж ты делал?
– Слушал, – хитро прищурился Ванька.
– А зачем тебе? – удивился Финн.
– Да незачем, – растерянно пробормотал хозяин. – Дай, думаю, послушаю. Вдруг кому из добрых людей пригодится, они серебришка подкинут…
– Ох, ушлый ты мужик! – хохотнул Любослав. – Только врешь все. Любопытства ради слушал да подглядывал. Верно?
– Верно, – сокрушенно вздохнул Паленый.
– Вот видишь, как приятно правду говорить, – улыбнулся Финн. – Продолжай, добрый человек, продолжай сказывать, а мы послушаем.
И Ванька, рад стараться, поведал, что боярин, сказавшийся купцом Андрашем из Пожоня, ожидал здесь доверенного человека от Фридриха фон Штайна – крестоносца из Ливонского ландмайстерства, который всеми делами сейчас заправляет в Полоцке. А рыцари, враждовавшие с архиепископом рижским, сперва продали право княжить в городе за триста марок серебра Витеню из Новогрудка, а после одумались и в Полоцк вернулись, хотя денег литвину обратно не отдали. Так что быть войне, каждая кошка скажет. У франка тоже какой-то интерес к фон Штайну был. На том они и спелись. Вместе дождались гонца. Вместе уехали. И девица с ними. Вот и все…
Поблагодарив хозяина, Финн отпустил его, добавив к монетке Вилкаса еще свою – чуть побольше и не такую корявую.
– Ну что, вьюноши? Теперь уж точно знаем, что в Полоцк нам надо?
– Точно, – кивнул литвин. – И знаем, что Чак к немцам едет. А то догадывались только.
– Хорошо бы в дороге их догнать… – вздохнул ордынец.
– Не догоним, – покачал головой Вилкас. – Они завтра, если не сегодня, за стенами будут. Надо что-то выдумывать. Так, Никита?
Парень кивнул. Вытащить Василису из города посложнее, чем просто напасть на обоз Андраша в лесу. Да если он еще с ливонцами спелся… Но деваться некуда – назвался груздем, полезай в кузов.
– Вот что… В город я пойду один, – начал он.
– Ну уж нет! – сразу возмутился Улан.
– Это еще почему один? – поддержал татарчонка литвин.
Никита понял, что предстоит долгий спор, но отступать от своих слов не собирался.
Глава семнадцатая
3 февраля 1308 года от Р. Х
Заброшенная дорога, Баварский лес[133]
Перегородившую дорогу рогатку первым заметил брат Жиль.
А ведь они думали, что оторвались от любой погони и достаточно углубились в малообжитые места. На протяжении двух недель, пока отряд медленно преодолевал лигу за лигой в левобережье Дуная, все дальше забираясь в леса между Баварским герцогством и Богемией, они не встретили ни одного человека. Ни охотников, ни пастухов, ни лесорубов. А тут сразу два десятка. Причем настроены весьма недоброжелательно.
Впереди собравшейся у рогатки толпы стоял рыцарь. Ну, может быть, конечно, и не рыцарь, но его доспехи существенно отличались от остальных. На голове хундсгугель[134], украшенный черным плюмажем. Кольчуга усилена наплечниками и налокотниками. На груди – зерцало[135] с какой-то гравировкой. Правда, из трех перьев, венчавших шлем, два сломаны и свисали, словно хвост побитой собаки. Наплечники покрывали рыжие разводы ржавчины, а рисунок на зерцале вряд ли кто-то смог бы прочитать, настолько он зарос грязью. Зато опирался рыцарь на устрашающего вида моргенштерн, а его пояс оттягивали сразу два широких кинжала в деревянных ножнах.
Рядом с ним толпилась дружина, а может, и наспех вооруженная челядь. Кожаные куртки, безрукавки из овчины мехом наружу. На головах войлочные колпаки, и лишь у двоих или троих брат-рыцарь разглядел помятые шапели[136], неухоженные настолько, что в Париже, Меце или Страсбурге их постеснялся бы надеть самый нерадивый городской стражник.
135
Зерцало – доспех из двух скрепленных щитов, один из которых прикрывает грудь, а другой – спину.