Я согласился, что равнодушие ее сына к увлечениям сверстников необычно, но заверил, что не вижу здесь признаков психического расстройства. Я спросил, ходит ли А. к психологу и проходил ли он нейропсихологические обследования. Н. ответила утвердительно на оба вопроса. «Тестирование показало высокий уровень интеллекта, эмоциональную зрелость и отсутствие когнитивных нарушений. Психотерапевт сказала, что он для нее – загадка. Это меня не сильно успокоило».
Три недели спустя А. пришел ко мне на прием. Он вошел робко, как и полагается типичному четырнадцатилетнему подростку. Он был симпатичным, обаятельным и спокойным. Я сказал: «Твоя мама беспокоится, что ты не особо интересуешься социальной жизнью своего окружения, у тебя нет страха упущенных возможностей[5]». Мы оба улыбнулись, а затем он серьезно добавил: «Страх возникает, если можешь упустить что-то действительно важное. Но если знаешь, что пропускать нечего, то и страха никакого нет». Я хотел лучше понять его восприятие мира и попросил описать ощущения от вечеринок и других публичных мероприятий. «Я просто чувствую себя неловко, – сказал он, – как будто я не участвую в происходящем. Это звучит абсурдно, ведь меня окружают друзья. Я знаю, что они рады меня видеть, но я все равно не чувствую связи. Когда вокруг много людей, мне одиноко и скучно. А наедине с собой или с близкими друзьями такого ощущения нет». Затем с досадой добавил: «Я не люблю об этом говорить, потому что чувствую себя каким-то инопланетянином. Вы думаете, со мной что-то не так?»
Я уж точно так не думал, но спросил, считает ли так он сам. «Да, – сказал А., повторяя слова мамы, словно эхо. – Мне кажется, что я ненормальный. Почему мне не нравится то, что нравится моим друзьям? Не может же быть такого, что все они ошибаются, а я один прав».
Я понимал, почему он так себя чувствует. Во всех культурах и традициях подростками руководит одна сила: социальное давление принадлежать коллективу. Как же тогда объяснить, почему А. не волновало, вписывается ли он в социальные группы или нет? Ответ прост: А. оказался отровертом.
А. испытал большое облегчение, услышав мое объяснение. Я предложил ему прийти ко мне снова после того, как он немного поразмышляет о себе в новом свете. Придя во второй раз, мальчик признался, что наш разговор помог ему увидеть главное: чувство непричастности было ключом ко многим его социальным проблемам.
Он попросил меня объяснить ситуацию родителям, что я и сделал, настойчиво рекомендуя не заставлять его быть «как все другие дети». Поначалу им это далось непросто. Окружающие постоянно твердили, что они должны заставить сына ходить на вечеринки, ездить в летние лагеря и участвовать во всем, чем обычно занимаются четырнадцатилетние мальчики. «Он вам потом спасибо скажет, – настаивали все вокруг. – Дети не знают, что им нужно. Вы должны их учить». Все эти люди ошибались.
Сейчас, к радости родителей, А. по-настоящему расцвел. Ему двадцать четыре года. Он пишет кандидатскую диссертацию по психологии, недавно сделал предложение девушке, с которой встречался еще со студенческих лет, и до сих пор поддерживает тесную связь с друзьями детства. В каком-то смысле он навсегда останется наблюдателем за группой, а не ее участником. Но он живет своей собственной жизнью: полностью доволен тем, чем занимается, и людьми, с которыми находится рядом. Словом, идеальное развитие событий для отроверта.
В каждой группе есть убеждения и правила (гласные и негласные), которые необходимо принимать. Люди, стремящиеся к жизни в коллективе (включая интровертов, экстравертов и даже аутсайдеров, хотя их и считают маргиналами), хотят занять в нем свое место. Они подтверждают принятые в группе нормы и правила, в точности им следуя. Такую распространенную форму группового мышления часто называют коллективным разумом.
На отровертов не распространяется коллективное мышление. Они не разделяют взглядов сообщества, и смещение «центра тяжести» группы, образно говоря, влияет на них меньше, чем на остальных.
5
Страх упущенных возможностей (