— Вы не можете быть в этом уверены, — сказал Матье. — Никто не может быть в этом уверен до конца.
— Нет, — возразил Гомес. — Мы в этом уверены. Казалось, он не грустил: он просто констатировал факт, вот и все. Он спокойно и открыто посмотрел на Матье и сказал:
— Все мои солдаты уверены, что эта война проиграна.
— И тем не менее, они сражаются? — спросил Матье.
— А что им, по-вашему, делать? Матье пожал плечами.
— Конечно, сражаться.
Я беру свой бокал, я пью два глотка «шато-марго», мне говорят: «Они сражаются до последнего, им ничего другого не остается, я пью глоток «шато-марго», пожимаю плечами и говорю: «Конечно, сражаться». Подонок.
— Что это? — спросил Гомес.
— Турнедо[23] Россини, — сказал метрдотель.
— Ах, да! — сказал Гомес. — Давайте.
Он взял у него блюдо из рук и поставил на стол.
— Неплохо, — сказал он. — Неплохо.
Турнедо на столе; один для него, один для меня. Он имеет право смаковать свой, раздирать его красивыми белыми зубами, он имеет право смотреть на красивую женщину слева и думать: «Красивая шлюха!» Я же — нет. Если я ем, сотня мертвых испанцев вцепляется мне в горло. Я за это не заплатил.
— Пейте! — сказал Гомес. — Пейте!
Он взял бутылку и наполнил бокал Матье.
— Только ради вас, — со смешком сказал Матье. Он взял бокал и выпил до дна. Турнедо вдруг оказался у него в тарелке. Он взял вилку и нож.
— Раз так хочет Испания… — прошептал он.
Гомес, казалось, его не слышал. Он налил себе бокал «шато-марго», выпил и улыбнулся:
— Сегодня турнедо, завтра — турецкий горох. Сегодня мой последний вечер во Франции, — сказал он. — И единственный хороший ужин.
— Разве? — удивился Матье. — А в Марселе?
— Сара — вегетарианка.
Он смотрел прямо перед собой, вид у него был симпатичный. Он сказал:
— Когда я уезжал в отпуск, в Барселоне уже три недели не было табака. Вам это ни о чем не говорит — целый город без курева?
Он обратил взгляд на Матье и, казалось, увидел его впервые. Его взгляд снова стал неприязненным.
— Вы все это еще узнаете, — сказал он.
— Не обязательно, — возразил Матье, — войны еще можно избежать.
— Конечно! — сказал Гомес. — Войны всегда можно избежать.
Он усмехнулся и добавил:
— Достаточно бросить чехов на произвол судьбы.
«Нет, старина, — подумал Матье, — нет, старина! Испанцы могут давать мне урок относительно Испании, это их право. Но для чешских уроков требуется присутствие чеха».
— Скажите честно, Гомес, — спросил он, — нужно ли их поддерживать? Еще не так давно коммунисты требовали автономии для судетских немцев.
— Нужно ли их поддерживать? — спросил Гомес, передразнивая Матье. — Нужно ли было нас поддерживать? Нужно ли было поддерживать австрийцев? А кто поддержит вас, когда наступит ваш черед?
— Речь идет не о нас, — сказал Матье.
— Речь идет о вас, — сказал Гомес. — О ком же еще мы говорим?
— Гомес, — сказал Матье, — ешьте турнедо. Я прекрасно понимаю, что вы нас всех ненавидите. Но сегодня ваш последний вечер отпуска, мясо стынет на тарелке, вам улыбается женщина, и кроме всего прочего, я был за вмешательство.
Гомес спохватился.
— Знаю, — улыбаясь, сказал он, — знаю-знаю.
— И потом, согласитесь, — продолжал Матье, — в Испании ситуация была ясной. Но ваши разговоры о Чехословакии менее убедительны, и я вижу здесь гораздо меньше ясности. Есть вопрос права, который мне не удается разрешить: допустим, судетские немцы действительно не хотят быть чехами?
— Оставьте вопросы права, — сказал Гомес, пожимая плечами. — Вы ищете конкретную причину для войны? Есть только одна: если вы не будете воевать, вам хана. Гитлеру нужна не Прага, не Вена, не Данциг — ему нужна вся Европа.
Даладье посмотрел на Чемберлена, затем на Галифакса, потом отвел глаза и взглянул на позолоченные часы на консоли; стрелки показывали десять часов тридцать шесть минут; такси остановилось перед «Кубинской хижиной». Жорж повернулся на спину и слегка застонал, храп соседа мешал ему спать.
— Я могу, — сказал Даладье, — только повторить то, что уже заявлял: французское правительство взяло на себя обязательства{26} по отношению к Чехословакии. Если правительство Праги отвергнет немецкие предложения, и если, вследствие этого отказа, оно станет жертвой агрессии, французское правительство будет считать себя обязанным выполнить свои обязательства.