— Скажите, вы кого-нибудь потеряли?
— Нет. Разве у меня такой вид, будто я кого-то потерял?
— У вас странный вид, — ответила она. — Смотрите! Смотрите!
Паренек украдкой протянул руку и пытался открыть дверцу.
— Будешь ты сидеть спокойно! — прикрикнул Матье, отбрасывая его в угол. — Ну и осел! — сказал он Ирен.
— Он — сын генерала.
— Да? Что ж, должно быть, он не слишком гордится своим отцом.
Такси остановилось, Ирен вышла первой, потом нужно было вытащить парнишку. Он цеплялся за подлокотники и брыкался. Ирен рассмеялась:
— Он весь из противоречий. Теперь выходить не хочет. В конце концов Матье взял его в охапку и перенес на тротуар. — Уф!
— Подождите секунду, — сказала Ирен. — Ключ остался у меня в сумочке, придется влезть через окно.
Она подошла к двухэтажному домику, одно из окон которого было приоткрыто. Матье поддерживал юношу одной рукой. Другой порылся в кармане и протянул деньги шоферу.
— Сдачи не надо.
— Что это с парнишкой? — весело спросил шофер.
— Он получил по заслугам, — ответил Матье.
Такси тронулось. За. спиной Матье открылась дверь, и в прямоугольнике света появилась Ирен.
— Входите.
Матье вошел, подталкивая паренька — тот больше ничего не говорил. Ирен закрыла за ним дверь.
— Налево, — сказала она. — Выключатель по правую руку.
Матье на ощупь нашарил выключатель, и брызнул свет. Он увидел пыльную комнату с раскладушкой, кувшин с водой и тазик на туалетном столике; под потолком висел на веревке велосипед без колес.
— Это ваша комната?
— Нет. Это комната друзей.
Он посмотрел на нее и рассмеялся:
— Посмотрите на чулки.
Они были белы от пыли и разорваны на коленках.
— Это я лезла через окно, — беззаботно пояснила она.
Паренек стоял посреди комнаты, он угрожающе качался и оглядывал все единственным глазом. Матье показал на него, обращаясь к Ирен.
— Что будем с ним делать?
— Снимите с него туфли и уложите: я его сейчас умою. Паренек не сопротивлялся: он весь как-то сник. Ирен вернулась с тазиком и ватой.
— Ну, Филипп, — сказала она, — теперь потерпите. Она склонилась над ним и стала неловко водить ватным тампоном по брови. Паренек что-то забормотал.
— Да, — по-матерински говорила она, — щиплет, но ради вашей же пользы.
Она пошла поставить таз на туалетный столик. Матье встал.
— Ладно, — сказал он. — Что ж, я удаляюсь,
— Нет-нет! — живо возразила она. И тихо добавила:
— Если он захочет уйти, я с ним не справлюсь, чтобы ему помешать.
— Вы что же, думаете, я буду стеречь его всю ночь?
— Как вы нелюбезны! — раздраженно заметила она. Потом добавила более примирительно:
— Подождите, по крайней мере, пока он уснет, это будет скоро.
Юноша метался по кровати, невнятно бормоча.
— Где он только шатался, что довел себя до подобного состояния? — удивилась Ирен.
Она была немного толстенькой, с матовой кожей, пожалуй, слишком нежной и немного влажной, как будто не совсем чистой; можно было подумать, что она только проснулась. Но голова была восхитительной: совсем маленький ротик с усталыми углами, огромные глаза и малюсенькие розовые ушки.
— Что ж, — сказал Матье, — он спит!
— Вы думаете?
Они вздрогнули: паренек вскочил и громко крикнул:
— Флосси! Где мои брюки?!
— Черт! — ругнулся Матье. Ирен улыбнулась:
— Вам здесь быть до утра.
Но это был полубред, предвестник сна: Филипп упал на спину, несколько минут бормотал что-то, и почти тотчас же захрапел.
— Пойдемте, — тихо сказала Ирен.
Он проследовал за ней в большую комнату с розовыми кретоновыми обоями. На стене висели гитара и укулеле[31].
— Это моя комната. Я оставлю дверь приоткрытой, чтобы слышать его.
Матье увидел большую разобранную кровать с балдахином, пуф и граммофон с пластинками на столе в стиле Генриха II. На кресле-качалке были брошены в кучу ношеные чулки, женские трусики, комбинации. Ирен проследила за его взглядом.
— Я отоваривалась на барахолке.
— Это неплохо, — сказал Матье. — Совсем неплохо.
— Садитесь.
— Куда? — спросил Матье.
— Подождите.
На пуфе стоял кораблик в бутылке. Она взяла ее и поставила на пол, затем освободила кресло-качалку от белья, которое перенесла на пуф.
— Вот. А я сяду на кровать. Матье сел и начал раскачиваться.
— Последний раз я сидел в кресле-качалке в Ниме, в холле отеля дез Арен. Мне было пятнадцать лет.
Ирен не ответила. Матье вспомнил большой мрачный холл со стеклянной дверью, сверкающей от солнца: это воспоминание ему еще принадлежало; были и другие, интимные и смутные, которые туманились вокруг. «Я не потерял своего детства». Зрелый возраст, возраст зрелости, рухнул одним махом, но оставалось теплое детство: никогда еще оно не было так близко. Он вновь подумал о маленьком мальчике, лежащем на дюнах Аркашона{32} и взыскующем свободы, и Матье перестал стыдиться перед этим упрямым мальчишкой. Он встал.