Барабаны до сих пор гремели у него в ушах…
Подобно медленным и размеренным ударам сердца, звук торжественно отразился от стен Вестминстерского дворца. Эдуард шагал в такт барабанному бою, и его босые ступни безжалостно давили бархат нежно-алых роз и шелк белых лилий. Цветы, тщательно лишенные шипов, сегодня утром раздали толпам людей, заполонивших проход от дворца до аббатства. Женщины истово крестились, когда он проходил мимо. Мужчины склоняли головы, а детей подсаживали на плечи, чтобы еще долгие годы они рассказывали своим сыновьям и дочерям о том, что были там; что видели тот день, когда он стал их королем.
В бездонном голубом августовском небе плескались стяги золотого шелка, свисающие с балюстрад и арочных фронтонов и вывешенные по случаю коронации. Для многих его подданных она стала первой. Только древние старики и старухи помнили, как полвека назад взошел на престол его отец.
Рядом с Эдуардом шла Элеонора, сияющая в своем платье из белой венецианской парчи, расшитом жемчугами. Они вернулись в Англию три недели тому. Она была с ним, когда он принял Крест и начал поход за веру, провела с ним долгие месяцы в Палестине — месяцы, видевшие войну с сарацинами, рождение его дочери и покушение на его жизнь, устроенное мусульманским султаном Бейбарсом. И она была с ним, когда из Англии прибыли гонцы с сообщением, что его отец скончался.
Элеонора шла рядом, и на лице ее подрагивала вуаль. Эдуард поймал ее взгляд, и она напряженно улыбнулась. Для нее это тоже был великий день. В аббатство, мрачной громадой возвышавшееся впереди, она войдет его женой. А выйдет оттуда королевой.
Процессию возглавляли епископы и настоятели, надевшие церемониальные одежды. Кое-кто из них размахивал кадилом, распространяя вокруг запахи благовоний. Позади Эдуарда и Элеоноры гарцевали на закованных в доспехи конях важные бароны и графы, лорды и рыцари, хвастливо выставляя напоказ родовые гербы на накидках и щитах, флажках на кончиках пик и конских попонах. Графы, идущие во главе процессии, торжественно несли королевские регалии: Меч милосердия, жезл, скипетр и усыпанную бриллиантами корону. Когда клирики начали вливаться в аббатство, а за ними последовала королевская чета, всадники не остановились, а заставили своих коней вступить под своды похожего на пещеру помещения. Аббатство освещало пламя тысяч свечей, их огоньки отражались от позолоченных стен и витражных оконных стекол, гробниц из оникса и мрамора, мозаики и разрисованных ширм. С пилястров и потолочных балок и здесь свисали стяги золотого шелка.
Эдуард шел вдоль рядов мужчин и женщин, толпившихся на галереях, на подступах к средокрестию,[57] где был воздвигнут деревянный помост, такой высокий, что под ним, не нагибаясь, мог проехать всадник на лошади. На платформе, украшенной ярко-красными флагами, его ждал архиепископ Кентерберийский. У ступеней, ведущих на помост, королевская чета остановилась. В воздухе стоял звон уздечек и фырканье множества коней.
Эдуард помедлил, прежде чем взойти на платформу, и отыскал взглядом Элеонору. Она улыбнулась ему под тонкой прозрачной вуалью. Отвернувшись, он в одиночестве стал подниматься по ступеням под гулкими сводами Вестминстерского аббатства.
Сколько же он ждал этого дня?
Прошлой ночью он провел свои последние часы в статусе простого смертного в просторной опочивальне замка, где его отец испустил последний вздох. Спальня была расписана сценками, на самой яркой из которых была изображена коронация Исповедника. И в этой живописной комнате, в окружении лиц давно умерших людей и призрака своего отца, Эдуард предался воспоминаниям.
Детство смутно вырисовывалось в образе материнской руки, крепко обнимавшей его за плечи, когда он смотрел, как отец отплывает из Портсмута, направляясь во Францию без него. Затем в памяти всплыл зеркальный облик отца во дворце, хмурого и мрачного, в молчании наблюдающего за тем, как уже он сам отправляется в изгнание. Эдуард припомнил появление де Валансов и щедрые денежные и земельные дары, которыми осыпал их отец и которые привели в такую ярость и настроили против него английских вельмож. Он вспоминал смуту, зреющую в Уэльсе, и орущие глотки и сжатые кулаки баронов в парламенте, и Генриха, дрогнувшего под их натиском. Он вспомнил своего крестного отца, Симона де Монфора, вздымающегося подобно какому-нибудь древнему полубогу над его отцом, и исказившееся от боли лицо короля, когда он узнал о том, что Эдуард заключил пакт с предателем.
57
Средокрестие — ядро крестообразного в плане культового здания, обычно подчеркнутое в объемно-пространственном решении.