Тяжёлая дверь, расположенная в задней части Храма, распахнулась.
– Тогда хорошо бы тебе поскорее это понять, – сказала Роксанна. – Они вернулись.
Мёртвые стали пеплом. Аргентуса Кирона и Орху Гифьюа не стало, их тела поглотил огонь. Их гибель не вызвала у Тагора никаких эмоций. Умом он понимал, что должен скорбеть об их уходе, но был не в состоянии помыслить ни о чём, кроме предвкушения следующего убийства. С того самого момента, как они схватились с людьми Бабу Дхакала, его тело походило на туго натянутую струну, вибрирующую незримо для всех остальных, но готовую лопнуть в любой момент.
Было здо́рово снова обагрить руки кровью, а "гвозди мясника", вогнанные в его череп, вознаградили его за убийства эндорфиновым всплеском. Тагор крепко стискивал пальцы, бессознательно сжимая их в кулаки, и обшаривал помещение глазами, выискивая источники угрозы, возможные направления атаки и узкие, пригодные для обороны места. Те смертные, что находились внутри Храма, были сентиментальными и ни на что не годными слюнтяями. Они проливали слёзы того, что в его предположении было скорбью, но это чувство уже не вызывало у него никаких ассоциаций.
Пока Севериан и Атхарва разговаривали с седоволосым человеком, который был хозяином этого места, – Тагор не мог заставить себя использовать слово "храм", – сержант отрядил Субху и Асубху обеспечить безопасность периметра. Он дышал резкими короткими толчками, и он знал, что его зрачки расширены до такой степени, что радужки кажутся сплошной чернотой. Каждая мышца его тела пела от напряжения, и от Тагора требовалось всё его железное самообладание, чтобы не наброситься на первого же поглядевшего на него человека.
Да никто и не осмеливался смотреть на такого откровенно опасного мужчину. Никто не желал встречаться с ним глазами, и он уселся на скрипучую скамью, чтобы успокоить свои бушующие эмоции. Ему хотелось сражаться. Ему хотелось убивать. Ему не на кого было выплеснуть свою ярость, но его тело жаждало разрядки и той награды, которую обещало пульсирующее устройство, прикрученное к его черепу.
В своё время Тагор распространялся о боевой славе, но эти речи отдавали фальшью даже в его собственных ушах. Он произносил их механически, и хотя ему хотелось чувствовать себя обманутым тем, что они так мало для него значили, он не мог ощутить даже этого. То были хорошие слова, он верил в них когда-то, но чем больше рос счёт убитых им людей, тем дальше отходило на задний план всё, кроме ярости битвы. Он знал точное число забранных им жизней и мог вызвать из памяти каждый закончивший их удар, но не испытывал никаких эмоций по поводу хоть одной из них. Никакой гордости за искусно направленный выпад, никакого ликования от победы над достойным противником и никакого удовлетворения от того, что он сражается за то, во что верит.
Император сделал из него воина, но Ангрон перековал его в оружие.
Тагор вспомнил ритуал разрывания цепей на борту "Завоевателя", этой могучей крепости, которую выпустили рыскать по небесам, как гончего пса доблестного рыцаря. Ангрон, Красный Ангел, лично установил обмотанную цепями наковальню и опустил свой мозолистый кулак на массивный железный узел. Он разбил символические цепи своего рабства с первого же удара и швырнул разъединённые звенья тысячам собравшихся Пожирателей Миров.
Тагор дрался и ругался со своими братьями посреди бешеного вихря свалки, которую они устроили, чтобы добыть себе одно из этих колец. Как сержант штурмовиков Пятнадцатой Роты, он не испытывал недостатка в свирепости, и вырвал звено у бойца по имени Скраал [80] – одного из самых последних новобранцев, которым должны были имплантировать "гвозди мясника". Тот воин был неопытным, ему ещё только предстояло овладеть своими имплантатами, и Тагор избивал его без жалости, пока он не выпустил свою добычу.
Тагор вделал это звено в топорище "Добивателя", своего боевого топора, но теперь это оружие было для него потеряно. Он даже не мог сосчитать, сколько раз оно спасало ему жизнь, и мысль о том, что оно очутилось в руках врага, вызвала у него вспышку гнева. Он услышал треск ломающегося дерева и распахнул глаза в предвкушении схватки, но увидел кровь, выступившую из крошечных ранок на ладонях, и понял, что расщепил выступающий край скамьи.
Тагор закрыл глаза, проговаривая слова "Песни Окончания Битвы":
Он произнёс последнее слово и судорожно выдохнул, чувствуя, как освобождается от напряжения, которое прошивало его тело, словно электрический ток. Тагор разжал кулаки, позволяя деревянным щепкам ссыпаться на пол. Он осознал, что неподалёку от него кто-то есть, и, наклонив голову, увидел сидящего рядом с ним мальчика. Тагор даже не представлял, сколько лет может быть пареньку. Пожиратель Миров не сохранил никаких воспоминаний о своей юности, да и физиология смертных менялась так стремительно, что их хилая плоть не могла служить мерилом прошедших лет.
– Что это ты только что говорил? – спросил мальчик, поднимая глаза от брошюры, которую он читал.
Тагор огляделся по сторонам – просто чтобы удостовериться, что паренёк и в самом деле обращается к нему.
– Это были слова для охлаждения боевого пыла в сердце воина по окончании кровопролития, – настороженно ответил он.
– Ты космодесантник, да?
Тагор кивнул, недоумевая, чего этот мальчик от него хочет.
– Я Арик, – сказал паренёк, протягивая ему руку.
Тагор посмотрел на неё с подозрением, его глаза метались по худенькому тельцу ребёнка. Он бессознательно намечал точки, где можно будет сломать ему кости, так чтобы убить его самым эффективным способом. Шея паренька была тощей, как прутик, и её можно будет свернуть без всяких усилий. На его плечах виднелись проступающие сквозь кожу кости, а через тонкую рубашку торчали выпирающие рёбра.
Уничтожить его не составит никакого труда.
– Тагор, сержант штурмовиков из Пятнадцатой Роты, – наконец произнёс он. – Я из Пожирателей Миров.
Арик кивнул:
– Хорошо, что ты здесь. Если люди Бабу Дхакала вернутся, ты ведь их убьёшь, да?
Тагор кивнул, довольный тем, что разговор свернул на близкую ему тему:
– Любой, кто придёт сюда в моих поисках, умрёт от моей руки.
– А ты хорошо умеешь убивать?
– Очень хорошо, – ответил Тагор. – Лучше меня никого нет.
– Здорово, – заявил Арик. – Я его ненавижу.
– Бабу Дхакала?
Арик угрюмо кивнул.
– Почему?
– Он убил моего отца, – ответил мальчик, указывая на коленопреклонённую статую в конце здания. – Гхота пристрелил его прямо вон там.
Тагор посмотрел в том направлении, куда указывал парнишка, обратив внимание на серебряное кольцо на его большом пальце, которое, судя по качеству и стоимости, явно было ему не по средствам. Статуя была сделана из тёмного камня с тонкими прожилками серого и более чёрного цветов, и хотя у неё не было лица, Тагор ощутил уверенность, что может различить, где полагается быть её чертам, – как будто скульптор уже начал свою работу, но оставил её неоконченной.
– Гхота убил и одного из моих... друзей, – сказал Пожиратель Миров, запнувшись на непривычном слове. – Я задолжал ему смерть, а я всегда расплачиваюсь по долгам крови.