— Я не знала, что и думать, — продолжала Вайолет упавшим голосом. — Приехала в воскресенье, и все были ко мне очень милы, но — как обычно, не… по-особенному. Я так расстроилась, что в тот же вечер все и выложила маме.
— С Льюисами вы были в хороших отношениях? — спросила Фабиенн.
— Ни о каких отношениях не могло быть и речи, — вспыхнула Вайолет, — мы им, понимаешь ли, были «не ровня»: отец владел — аж целым магазинчиком. Провинциальный снобизм: что тут еще объяснять. Справедливости ради должна сказать, что Эндрюсы с полным правом могли считать себя местной аристократией: обосновались они в тех местах где-то с начала семнадцатого века, всегда «легко находили общий язык с народом», то есть, надо понимать, бранились не переставая, и, конечно, пугали людей «карманным звоном»: вся округа ходила напуганная. Вот такие мы, Эндрюсы; есть чем гордиться, а? Я решила, конечно, что в пресловутом «звоне» тут как раз все и дело. Поэтому, не раздумывая, закатила сцену. Отец спорил со мной битый час по каким-то пустякам и наконец решился: «Хорошо, — говорит, — девочка; расскажу я тебе про них кое-что, и ты сама поймешь, что нельзя тебе выходить за молодого Льюиса».
— Бедняжка Вайолет, — сочувственно вздохнула Фабиенн, — тебе и в голову не приходило, что тут попахивает скандалом.
— Скандал, да еще и в таком «благородном семействе», как наше, дело привычное. Не это было самое страшное. При всех своих ужаснейших недостатках отец всегда оставался для меня человеком, которому можно верить. Хамил он частенько, распускал язык и все такое прочее, но проницателен был, хитер, да и умен по-своему. Он и мать мою, как ребенка, перевоспитал на свой манер. Нет, не верить ему я не могла.
— Что же он сказал тебе такое о Льюисах… что они чокнутые?
— Он заговорил о «дурной крови». Я рассмеялась ему в лицо — просто сразу же всех их представила перед глазами: родителей с этой их невозможной манией приличия, сестер — рассудительных и практичных; да и сам Арнольд всегда был такой серьезный, много думал о будущем… Я отцу сказала прямо: скажи лучше, ты их не понимаешь — зачем же людей поливать грязью? Дело в том, что мистер Льюис посещал спиритические сеансы в Блонфилде, ну а для отца этим все было сказано: по таким, мол, дурдом давно плачет… Короче, выложила я ему все это, а он и говорит: «Хорошо, но тогда почему он ушел из своей фирмы? Объясни-ка мне, это что еще такое удаляли ему из головы прошлой осенью? И отчего с юным Арнольдом всегда случаются какие-то припадки? Нет, дочка, скорее я тебя здесь на запор посажу, чем отдам этим Льюисам».
— И ты ничего мне об этом не сказала?
— Арнольд сам должен был это сделать. Да ты и сама знала о его болезни.
— Бог ты мой, ну что такое я могла знать, — вздохнула Фабиенн, — я, двадцатилетняя глупенькая девчонка. Отец умер рано, а у мамы всегда была одна забота в жизни: чтобы девочка во всем была счастлива. Мое мнение для нее было — закон, а уж Арнольд, так тот ее просто очаровал: что можно было тогда заподозрить?
— Ну и кто из нас остался в дураках? — бросила Вайолет. — У тебя все есть: дом, муж, ребенок, а у меня…
— Ребенок! Мой несчастный, ненормальный мальчик — да в нем-то все и дело! Даже если бы ты во всем мне призналась тогда, я бы своего решения менять не стала: я вышла бы за него без колебаний и любила бы так же, а может быть, и сильнее еще, чем сейчас. Но неужели ты думаешь, что я захотела бы иметь ребенка? Этого ужасного мальчика, этого красивого урода — не было бы сейчас, прояви ты тогда хоть чуточку благородства. Спасаясь сама, ты решила пожертвовать мной: что ж, я тебя за это прощаю. Но заодно ты принесла в жертву и моего сына: вот за что я не прощу тебя никогда!..
Этой ночью мне снова приснился странный и страшный сон. Будто я сплю, просыпаюсь и чувствую: в комнате кто-то есть. «Это ты, Арнольд?» — в ответ молчание; я окончательно просыпаюсь и поворачиваюсь на бок, чтобы включить свет… Конторка распахнута и стол завален бумагами — как в тот момент, когда Арнольд искал блокнот. Я подхожу к столу и замечаю на нем листок, исчерканный толстыми закорючками; будто ребенок рассеянно водил по нему черным мелком. Я ничего не понимаю, но чувствую, что обязательно должен понять: от этого зависит, может быть, чья-то жизнь… Внезапно, будто под давлением моего взгляда, завитки начинают шевелиться и медленно складываются в буквы: вот я вижу перед собой GET, затем следует REA;[6] за длинным росчерком — еще два каких-то витиеватых крючка и наконец — S и Е.