Ведьма в роду: что ж, занятная деталь семейной истории. Я бы такое открытие воспринял не более как веселый, нелепый курьез. Но он…
В комнату вошел — вплыл, скорее, каким-то плавно-прозрачным полупризраком — Доминик-Джон.
— Это была тетя Хелен. — Я взглянул на него недоуменно. — Звонила только что, — объяснил он. Я удивился, потому что не слышал никакого звонка. — Не понимаю, что это все вдруг так засуетились? И что уж такого особенного в человеческой смерти?
— Пойдем-ка вниз, — вспомнил я о своих опекунских обязанностях.
Внизу Доминик-Джон отверг «диаболо», отказался от шахмат, да и все остальные мои предложения отклонил с холодным упрямством. Когда в дом вошла наконец Вайолет Эндрюс, я вздохнул с большим облегчением. Доминик-Джон уселся в углу, скрестил ноги и всем своим видом дал нам понять, что ни в какие разговоры вступать не собирается.
— По-прежнему ничего нового?
— Один звонок был, но трубку поднял Доминик-Джон.
— Тетя Хелен: она такая глупая, особенно когда слышишь ее из трубки. Кто-нибудь сегодня меня будет кормить?
К вожделенному ужину мальчик, однако, почти не прикоснулся. Мы с Вайолет сидели как на иголках, перебрасываясь пустыми репликами. Наконец они с мальчиком поднялись наверх.
Часы пробили полночь, и тут же зазвонил телефон. Вайолет бросилась к трубке.
— Это была Фабиенн, — доложила она мне с порога. Взгляды наши встретились, и я догадался, о чем она меня хочет спросить. — Из города вышла поисковая партия. Предполагается, что он где-то на болотах; кто-то, вроде бы, видел, как похожий на него человек переходил через мост. Скажите, могли он, по-вашему…
— Ни в коем случае, — поспешил я с ответом. — На самоубийство Арнольд никогда бы не решился: это полностью противоречит всем его принципам.
Был ли я сам в этом убежден? «Je cherche le clef… dans les pays desires, et peut-etre, apres tout, c’est la mort…»[7]
Кажется, Вайолет мне не поверила.
— Люди часто поступают вопреки собственным принципам, — медленно произнесла она. — Особенно когда уже ни в чем не отдают себе отчета…
На следующее утро, покончив с завтраком, Вайолет с самым будничным видом увела Доминик-Джона в столовую: начался очередной урок. Я сел на веранде и стал от нечего делать прислушиваться к голосам, доносившимся из открытого окна; что ни говори, самообладанием этой женщины можно было только восхищаться.
В гостиной служанка принялась за уборку; какой-то мужчина наверху застилал постели — дом оживал, возвращаясь постепенно к своей обыденной жизни. И все-таки странная какая-то приглушенность ощущалась в стенах арнольдовского особняка: все здесь будто замерло в тревожном и тягостном ожидании.
Вайолет с мальчиком вышли к одиннадцатичасовому чаю. Пожелтевшая кожа, жесткий напрягшийся рот, желваки на скулах — все свидетельствовало о том, что позади у нее осталась тяжелая ночь. Но можно ли было со стороны догадаться о том, какие жестокие бури бушуют сейчас под этой многострадальной, все еще безупречной маской?
Доминик-Джон, прихватив молоко с имбирными пирожными, удалился под сень каштанов и свернулся на скамейке каким-то замысловатым плетеным калачиком. Глядя издалека, можно было предположить, что он зачем-то решил заняться йогой.
— Он с самого утра сегодня жалуется на горло, так что мне пришлось вызвать доктора. Думаю, ничего страшного. Просто наш сообразительный юноша понимает, что мы сейчас меньше всего озабочены его светлостью, и хоть чем-то пытается нас занять. Господи, знать бы хоть что-нибудь наверняка…
— Я вот думаю…
— Да? — испугалась она.
— Какой будет реакция мальчика, когда он узнает…
— Значит, все-таки вы считаете, что Арнольда нет в живых?
— Ну нет же, я оговорился. Почему так уж сразу и нет в живых? Мало ли что с человеком может стрястись на болотах: подвернул ногу, упал в какой-нибудь заброшенный карьер. А если еще и очки потерял? Бродит сейчас где-нибудь там кругами…
— Нет, все-таки я знаю — он мертв.
— Да что же вас в этом так убеждает?
— Интуиция, наверное. А он как отреагирует? — она перевела взгляд на фигурку, застывшую в чудной, неестественной позе. — Да Бог его знает, как. Поистине непостижим! — она прищелкнула языком, как бы подводя под своим вердиктом жирную черту.
7
«Счастье свое я пытаюсь найти в манящих далях, хотя, в конечном счете, оно, наверное, в смерти»(фр.).